Наставник во Христе - Мария Корелли

Анжела подошла к роялю, подняла крышку – и тотчас же ей вспомнилась Сильви. Лицо Анжелы озарила улыбка.

«Милая моя подруга! Розовый бутончик! Как я рада, что она нашла счастье! Она так гордится своим Обри – читает его книги, вникает в расчеты и теории! Наверняка она уже выучила наизусть все им написанное! И она строит планы касательно людей, в которых заинтересован Обри Ли, – о, что за прекрасные планы! То-то будет шуму, когда Сильви объявит, что намерена во всем поддерживать Обри, что разделяет его воззрения! Ее брак, подозреваю, вызовет недовольство отдельных известных мне персон! – Анжела усмехнулась. – Милая, милая Сильви! При всей ее добродетельности, грации и красоте ее имя будет Ватикану противнее, чем даже имя Ги Гранди!»

Все это время Анжела держала в руках лилии, вынутые из вазы; теперь, когда вектор ее раздумий сместился с Сильви на Сириллона Верньо, она невольно потупилась. Ее взгляд был устремлен на крупные белоснежные чашечки цветов, ее щечки чуть порозовели.

Коварные и странные цветы.

Они чисты, как скипетр серафима,

Как светлый жезл меж ангельских перстов,

Но эта сила запаха цветов

Неуловима и непостижима [270].

«Странно это все-таки, – думала Анжела. – Несколько месяцев я переписывалась с Ги Гранди, будучи в восхищении от его книг, а он оказался сыном бедняги аббата Верньо! Сириллон! Какое красивое имя! Но почему со дня нашей личной встречи, после ужасной сцены в церкви, он мне не пишет? Ему теперь известно, кто я такая… Ах, причина в смерти его отца… Наверное, он решил, что достаточно будет дать телеграмму дяде Феликсу. Нет, все-таки жаль, что прервалась наша переписка! Я дорожила его письмами – этими емкими, злободневными эссе о настроениях в обществе и о политике. Это был мой маленький секрет; с каким наслаждением я сознавала, что являюсь корреспонденткой настоящего гения! Ах, но с той поры Сириллону было о чем подумать!..»

Анжела поставила лилии в вазу, вдохнула их тонкий аромат.

– Цветы святых и мучеников! – произнесла она. – Неудивительно, что именно на лилии падает выбор художника, пишущего религиозный сюжет, – они так белы, так чисты, так бесстрастны…

Ее монолог был прерван негромким звуком – что-то упало и разбилось, и Анжела поспешила проверить, что именно. Это была глиняная фигурка Эрота – копия статуэтки, найденной в Помпеях, среди руин. Расшатался один из гвоздей в кронштейне, на котором крепилась полочка. Глиняный Эрот числился у Анжелы в любимчиках; она досадовала сильнее, чем готова была признать. Стоя на коленях, в печальной задумчивости собирала Анжела осколки прелестной статуэтки и шептала:

– Какая жалость! Я не суеверна, но, право, лучше бы разбилась любая другая вещь. Мне кажется, это не к добру!

Она вернулась к картине и несколько минут стояла, касаясь шелкового занавеса, как бы в нерешительности.

«Это все ложь, что болтают о Флориане и его “Филлиде”, известной под прозвищем Пон-Пон, – говорила себе Анжела. – Эта девушка позирует половине художников Рима. Несчастное создание, вот кто она. Говорят, она одна из самых развратных и безрассудных натурщиц – а Флориан слишком рафинированный и брезгливый, он такую женщину и в лицо не узнает, попадись она ему вне стен мастерской. Маркиз Фонтенель просто обелял себя, намекая, что Флориан тоже распутничает: сам-то он тогда вынашивал коварные планы насчет Сильви. Бедный Фонтенель! Теперь, когда он мертв, нужно избегать дурных мыслей о нем. И все же гадко с его стороны было возводить напраслину на моего Флориана!»

В эту секунду от дальней двери послышался легкий стук; дверь эта вела сразу во дворик, мощенный камнем, откуда можно было попасть прямо в переулок, бежавший вниз, к Тибру. Именно этим ходом пользовались натурщики Анжелы.

– Анжела! – услыхала она сочный голос – самый для нее дорогой в целом свете. – Анжела!

Она бросилась к двери, но не отперла ее.

– Флориан! – молвила Анжела, приблизив к двери лицо. – Флориан, любовь моя, почему вы здесь?

– Я хочу войти, – отвечал Варильо. – У меня новость, Анжела! Я должен увидеть вас!

Анжела помедлила еще миг, не долее; затем отомкнула дверь и впустила своего жениха. Варильо вошел с самодовольной улыбкой, с видом триумфатора.

– Я здесь одна, – сказала Анжела прежде, чем он успел заговорить. – Отец уехал во Фраскати по делам, а дядя приглашен в Ватикан. Быть может, вы придете позднее?

Вместо ответа Варильо весьма почтительно взял свою невесту в кольцо объятий и запечатлел по одному поцелую на челе и устах ее.

– Нет, я останусь! – объявил он. – Очень удачно, что несколько минут мы с вами будем наедине, о сладчайшая. Я пришел сообщить вам, что раз уж вы решили показать свою картину мне первому, то лучше сделайте это сейчас, ибо завтра я уезжаю.

– Уезжаете? – эхом отозвалась Анжела. – Куда?

– В Неаполь. Совсем ненадолго. Один из тамошних музеев приобрел мою «Филлиду» – ту, которая с розами; и теперь надо, чтобы я одобрил выбранное для нее место. Также в мою честь решено устроить банкет, ну или что-то в этом роде, – разумеется, хлопоты совершенно лишние, мне уж точно не нужные, – однако я полагаю, что все-таки должен ехать.

Варильо говорил с подчеркнутой небрежностью, но всякий наблюдатель, не ослепленный обожанием, заметил бы, как он пыжится, как предвкушает обещанный банкет. Мелкие почести всегда льстят мелким душам. Самодовольство жениха покоробило Анжелу, любой другой заслужил бы ее презрение, но Флориан вызвал в ее сердце только жалость.

– Да, действительно, вас сочтут невежей, если вы проигнорируете приглашение, – молвила Анжела, гоня коварную догадку: если бы Флориан питал к ней те чувства, о которых твердит, банкет в Неаполе казался бы ему пустяком против чести стать первым зрителем и критиком, а время, которое назначила она сама, его невеста и автор таинственной картины, было бы для него священно. Вслух Анжела произнесла: – Мне кажется, что в сложившихся обстоятельствах вам лучше не видеть мою картину до возвращения.

– Ах, Анжела! – воскликнул Флориан в досаде. – Да могу ли я этим удовольствоваться? Вы обещали, что я буду первым, – и вот я здесь!

– Но картине нужно утреннее освещение, – возразила Анжела: всегда уравновешенная, она начинала нервничать. – Хоть сегодня и ясный день, но он уже угасает, и свет слишком бледен. Вы не получите должного впечатления от колорита!

– Разве я сам – не художник? – игриво осведомился Варильо, обвивая рукою талию своей невесты. – Разве я не способен домыслить эффект утреннего освещения в той же полноте, как если бы оно наличествовало? Не упрямьтесь, любовь моя! Ну