Наставник во Христе - Мария Корелли

всегда носимую между жилетом и сюртуком; блеснула сталь, Варильо совершил рывок и безжалостным ударом вонзил до упора лезвие в спину Анжелы, которая тщетно искала мнимый огрех на своем полотне. Она еще смогла прохрипеть:

– Флориан… вы! ВЫ, Флориан!

Покачнулась, вскинула руки и упала ничком.

Варильо стоял над ней, с неуместным любопытством изучая свой кинжал. Алым, влажным от крови было стальное лезвие. Вскоре взгляд переместился на картину, и мурашки побежали по телу Варильо, ибо Христос как будто ожил и стал приближаться к нему в полной славе Своей, на сияющих, ослепительных облаках. Ужас сдавил горло злодея.

– Анжела! – с трудом проговорил он. – Анжела!

Она лежала лицом вниз, она не шевелилась. Варильо страшился дотронуться до нее. Что он наделал? Неужели убил Анжелу? О нет, нет, ничего подобного; да разве он способен на такое? Анжела просто лишилась чувств, она вот-вот очнется. Варильо бессмысленно улыбнулся и вновь уставился на картину, не выпуская окровавленного кинжала.

– Любовь моя! – произнес он, словно ожидая ответа.

Взгляд его был, против воли, устремлен к торжествующему Христу, Чьи очи сверкали божественным гневом, изливаемым на вероломную душу.

– Уничтожить полотно – или объявить его своей работой? – прикидывал Варильо. – И то и другое сделать нетрудно! Да, но лишь в том случае, если она мертва! – Варильо застыл, потрясенный собственной мыслью. – Если она мертва, я хоть под присягой покажу, что сам написал эту картину! Да, если она мертва! Анжела! – прошептал он в очередной раз и прислушался.

Из полуоцепенения его вывел хлопок двери. Взгляд Варильо заметался между картиной и безжизненным телом, что лежало у его ног.

– Милая Анжела! – проговорил он, кривя губы в ледяной усмешке. – Эгоизм всегда был тебе чужд. Ты мечтала, чтобы я сделался величайшим художником своего времени. Может, это и сбудется – теперь, когда ТЫ САМА мертва, моя любовь!

Под окнами, в мощенном камнем дворе, гулко зацокали копыта, застучали колеса экипажа. Это вернулся с папской аудиенции кардинал Бонпре. Паника охватила Варильо; клацая зубами, словно от холода, он скользнул к двери – той, через которую попал в мастерскую; осторожно открыл ее, выскочил, запер дверь за собой, прихватил ключ – и был таков. Очутившись в переулке, он бежал, не останавливаясь, до того места, где массивная стена обрывалась, являя глазам Тибр. Здесь, воровато покосившись налево и направо – нет ли погони, – Варильо швырнул в воду кинжал и ключ от мастерской. Замер, глядя на хмурые окна палаццо Соврани – с того места, где он стоял, они виднелись довольно смутно. Разве планировал он убийство? Ничего подобного! Он пришел к Анжеле, переполненный любовью, настроенный ласково журить ее за явные огрехи, но увидел, что работа безупречна. Он был готов вышучивать ее неоправданные амбиции, но понял, что Анжела справилась с задачей блистательно. А потом… потом дьявол вселился в него, и тогда…

Багряная полоска в западной части небосклона свидетельствовала о том, что солнце зашло; в знак прощания с дневным светилом в воздухе еще трепетало неяркое сияние. Появился мальчуган с ломтем дыни, доел мякоть, а корку швырнул за стену. Взгляд невинных, ни о чем не подозревающих детских глаз скользнул по фигуре Варильо, и этого оказалось довольно, чтобы трусливая душа затряслась в ладном теле. Варильо живо отвернулся, страшась, что его лицо запомнится, и поспешил прочь. Однако мальчугану дела не было до незнакомого синьора, он пошел своей дорогой, все еще чувствуя во рту сладкий вкус. И вдруг, словно послушный некоему внушению, юный римлянин разбудил в переулке сонное эхо, затянув пронзительным, ломающимся дискантом: «Без Эвридики что же делать мне?» [274]

Глава XXX

Тем временем кардинал Бонпре добрался до своих покоев. Несмотря на тяжелое впечатление от папской аудиенции, Бонпре не чувствовал себя ни усталым, ни подавленным. Наоборот, явились телесная бодрость и особенная безмятежность, как если бы он вдруг помолодел. Сменив алую парадную сутану на повседневную, он со вздохом облегчения уселся в кресло возле письменного стола, закрыл глаза и мысленно обратился за наставлением к Верховному Судии, Коему ведомы все тайные намерения человеческие. Лишь после безмолвной молитвы Бонпре подозвал Мануэля.

– Мальчик мой, – ласково начал он, – слушай меня внимательно. По-моему, тебе не вполне понятно, что ты сегодня сделал.

Мануэль поднял на Бонпре ясный и доверчивый взгляд:

– Нет, я понимаю. Я поговорил с главой Римской церкви, только и всего. Смысл сказанного мною сводится к словам самого Христа, обращенным к Петру, коего понтифик представляет на земле. «Думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» [275].

Кардинал пристально посмотрел на Мануэля:

– Истинно так! Только эти слова из уст ребенка, каков ты есть, в Ватикане будут расценены как кощунство. Сам знаешь, Мануэль: я не принуждал тебя открыться мне. Я и сейчас не спрашиваю, кто ты и откуда явился. Ибо сердце подсказывает, что ты был послан мне с особой целью; тебе, отроку, Высшая Сила назначила исполнить некую миссию. Ведь недаром же ты наделен божественным вдохновением, словно пророк: все сказанное тобой есть истина. Я не смею докучать расспросами Духу сему! В ком бы я его ни обнаружил – в ребенке или в старике, в мудреце или в невежде, – я приветствую его. Ты сегодня выразил не только мои соображения – ты говорил от лица половины мыслящего человечества, даром что сам – один из тех младенцев, из уст которых Господь устроил хвалу [276]. Но, Мануэль, твои сегодняшние речи в Ватикане сочтут еретическими, меня же причислят к еретикам за то, что я позволил тебе говорить так откровенно.

– О позволении тебя не спрашивали, – просто отвечал Мануэль. – Я был призван в Ватикан, но меня не научили, что говорить папе. Я говорил от сердца. Никто не перебивал меня. Сам папа внимал каждому моему слову. И я ни единым словом не слукавил.

– Правда в наши дни порой воспринимается как клевета, – произнес Бонпре. – Факт остается фактом: мы с тобой, мой мальчик, вызвали недовольство Ватикана и спровоцировали гнев понтифика. Месть не заставит себя ждать.

– Получается, человек, называемый Главой Христианства, выступает против правды и способен на месть! – воскликнул Мануэль. – Что за странное противоречие! Впрочем, я снесу любую кару, какую папе будет угодно на меня обрушить. Но ты, мой друг кардинал, страдать не будешь!

Бонпре невесело улыбнулся:

– Дитя мое, я стар, какие бы несчастья меня ни постигли, долго им не продлиться. А вот тебя я должен беречь от беды изо всех оставшихся сил. Я по своей воле стал твоим покровителем и