Наставник во Христе - Мария Корелли

Глаза Бонпре вспыхнули, казалось, его тело обрело внезапную мощь, величавость, властность. Указывая на Распятие, установленное на письменном столе, он продолжал:

– Святой посланник Небес был распят за правду; может ли быть для меня лучшая доля, нежели последовать Его божественному примеру? Если душа моя будет прикована к кресту несправедливости, если каждый высокий сердечный импульс подвергнется бичеванию и примет жестокую смерть, если честь сорвут с меня, как одежды, если презрение будет глумиться надо мной – что за беда! Несравненный Учитель мой страдал сильнее.

Мануэль хранил молчание. Он стоял у большого камина, в котором потрескивали дрова, комната была озарена рубиновыми отблесками пламени. Через несколько минут Мануэль повернул белокурую голову, и взгляд его выразительных глаз устремился на кардинала.

– Значит, дорогой друг, ты не сердишься? Ты не упрекаешь меня за то, что я сделал?

– Упрекаю ли я тебя? Я никого не упрекаю, а тебя, мальчик мой, и подавно! Твоя речь в Ватикане была спонтанной, как и положено речи того, кто вдохновлен свыше. Ты не взвешивал слов своих, не прикидывал, какое впечатление они возымеют на суетные и жестокие умы, привыкшие сначала просчитать соотношение мотивов и смыслов, а уж потом штамповать фразы двоякого значения. Нет! Мне не в чем упрекнуть тебя, Мануэль! Я благодарен Богу, что ты со мной!

Снова взор Бонпре обратился на Распятие, затем он продолжил речь более для себя, нежели для Мануэля:

– Во дни отрочества наш Господь говорил в храме с мудрецами, которые «дивились разуму Его и ответам Его» [277]. Они не упрекали Иисуса – напротив, внимали Ему. Сколь часто в наше время дети задают нам вопросы; мы не можем ответить, но сами они легко ответили бы, если бы только умели облекать свои мысли в слова! Ибо Дух Господень проявляется множеством способов – иногда Он нашептывает нам что-то важное устами розовых лепестков, иногда подает знак игрою закатного света на море, иногда его можно расслышать в нехитром разговоре детей, которые даже младше тебя, Мануэль. Недаром сказано: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете с Царство Небесное» [278]!

Кардинал Феликс умолк, задумавшись; внезапно он вздрогнул и прислушался:

– Что там такое?

Из-за двери доносились невнятные голоса и торопливые шаги. Те и другие звуки были пропитаны ощущением, что в доме неладно. А в следующую секунду дверь распахнулась, и с криком «Где Анжела?» князь Пьетро переступил порог.

Кардинал вскочил в тревоге:

– Анжела? Ее здесь нет!

– Ее нет и здесь тоже! – Соврани тяжко выдохнул и заметно побледнел. – Это странно! Обе двери в мастерскую заперты, а слуги клянутся, что Анжела не выходила из дому! Притом она вообще не имеет такой привычки – уйти, никому не сказавшись, не сообщив, куда собралась и когда вернется!

– Обе двери заперты! – повторил Бонпре. – Но это как раз понятно: картина Анжелы все еще под покровом, и до завтра никому не дозволено видеть ее.

– Да, да, – нетерпеливо перебил князь Пьетро. – Это мне известно, но где сама Анжела? Я обыскал уже весь дом! Она должна быть где-то здесь. Ее камеристка говорит, что не помогала ей одеться для выхода. Последний раз Анжелу видели в ее рабочем белом платье. Santissima Madonna! – Соврани в отчаянии взмахнул руками. – Если с моей дочерью случилась беда…

– Беда? Какая беда могла случиться? Какая беда? – заговорил Бонпре успокаивающим тоном. – Дорогой брат, ты напрасно изводишь себя…

– Пойдемте к дверям мастерской, – вмешался Мануэль. – Возможно, Анжела не слыхала, как вы зовете ее.

Он первым выскользнул из комнаты, не говоря ни слова, за ним последовали кардинал Феликс и князь Пьетро. У дверей мастерской они остановились, и Соврани принялся трясти дверную ручку и повторять имя своей дочери – то громко, то потише, то молящим, то властным тоном. Все было без толку. Слуги столпились на лестнице, объятые необъяснимым страхом. Поскольку из-за дверей не доносилось ни звука, старик, личный камердинер Соврани, скорбно качнул головой и обратился к своему господину.

– Не прикажете ли, ваша светлость, дверь взломать? – спросил он в великой тревоге. – Замки эти старинные – они с секретом, да я-то разбираюсь! Ежели угодно вашей светлости, я живо долото принесу да и собью замок-то.

– Беги за долотом, – распорядился Соврани. – Я не в силах ждать, здесь пахнет бедой. Я задыхаюсь! Скорее, иначе неизвестность убьет меня!

Старик-камердинер исчез и воротился через две-три минуты, в течение которых князь Соврани и кардинал тщетно стучались в мастерскую и звали Анжелу. Замок поддался далеко не сразу, когда же это случилось, внезапность была пугающей, отдача – мощной. Двери распахнулись, так что налегшие на них люди едва устояли на ногах. Целое мгновение различить можно было только смутные формы – островерхую громаду мольберта, клубы света и цвета, заключенные в мерцающий прямоугольник золоченой рамы. Но вот глаза адаптировались к полумраку, и стала видна хрупкая фигурка, ничком лежащая на полу, перед мольбертом – недвижная, бездыханная. С воплем ужаса и отчаяния бросился к ней князь Пьетро:

– Анжела! Анжела!

Рухнув на колени, он приподнял безжизненное тело; изящная головка поникла, почти упала ему на плечо, и золотисто-каштановые волосы, собранные в узел, вдруг рассыпались, мягкими волнами покрыли дрожащие руки князя. Бледное лицо Анжелы было спокойно, глаза – закрыты; но, крепче прижав к себе дорогую свою девочку, князь увидел нечто, заставившее его вскочить, исторгнуть проклятие, выкрикнуть клятву об отмщении.

– Убита! Она убита! Подойди ближе, брат Феликс! Взгляни! Что, ты и ТЕПЕРЬ будешь говорить мне о Боге? От рук убийцы погибла последняя моя отрада, последний дар моей Гиты!

Потрясенный кардинал приблизился нетвердой поступью, увидел огромное кровавое пятно на белой ткани платья и в отчаянии заломил руки.

– Господи! Господи! – простонал он. – Чем прогневали мы Тебя, что Ты послал нам столь тяжкое горе? Анжела, дитя мое! Девочка моя! Анжела!

Слуги стояли тут же – кто всхлипывал, кто рыдал в голос. Одному только старику-камердинеру хватило самообладания, чтобы зажечь в мастерской несколько ламп. Едва внезапный свет разбавил самые густые тени, во всем своем величии явило себя грандиозное полотно: торжествующий Христос, казалось, движется из глубины его, прямо на сияющих облаках вот-вот покинет границы холста и сойдет к скорбящим. Кардинал Бонпре уловил это движение, это сияние – и, завороженный дивным зрелищем, попятился, шепча чуть слышно:

– Так вот она, картина нашей Анжелы! Вот