Наставник во Христе - Мария Корелли

class="p1">Князь Пьетро пребывал в тяжелых раздумьях. Он еще не совсем пришел в себя после пережитого мучительного отчаяния и благословенного облегчения, душу его полнила тревога за хрупкую жизнь дочери.

– Я не знаю; мои мысли путаются! – наконец вымолвил князь. – Я слишком потрясен; я цепенею, стоит мне попытаться вникнуть в случившееся! Взгляни! Картина изумительная, она – чудо света! Моя девочка будет теперь увенчана неувядающей славой – но что мне до этого, что до шумихи в обществе, если Анжела не выживет? Если даже ее поставят в один ряд с Рафаэлем, много ли в том утешения будет мне, осиротевшему отцу?

– Нельзя отчаиваться, брат Пьетро! – проговорил кардинал. – Господь смилостивится, не отнимет у тебя дочь! Радуйся, что она не умерла, и помни: тот факт, что Анжела жива, есть почти что чудо!

– Ты прав, ты прав! – заговорил Соврани, запуская пальцы в свою седую шевелюру, не сводя глаз с дивного полотна. – Как ты со мной терпелив, брат! В тебе столько же доброты и веры, сколько и в твоей покойной сестре – самой кроткой и милосердной из женщин, на коих солнце когда-либо имело привилегию изливать свои лучи! Что ты говорил о картине? По-твоему, она стала причиной подлого удара кинжалом? Пожалуй, я с тобой соглашусь; только ранил Анжелу определенно не столяр. Анжела уже давно поддерживает этого бедняка деньгами и дает ему заказы, когда его мастерство не нужно другим художникам. Притом он никогда не видел ее картину. Анжела только сообщила ему размеры, готовую раму он принес к нам в дом, но холст в нее вставлять не помогал. Я это знаю точно – Анжела сама мне сказала. Нет, нет! Не будем приписывать злодейство тому, кто непричастен; лучше постараемся вычислить виновного.

В эту минуту вошел лакей с большущей, изысканно украшенной корзиной, полной белых лилий. К цветам прилагалось письмо.

– Для донны Соврани, ваша светлость, – сказал лакей.

Повинуясь импульсу, князь Пьетро поставил корзину перед полотном Анжелы и, внимательнее взглянув на конверт, объявил:

– Это от Варильо. Разумнее будет мне самому прочесть, что он там пишет.

Он взломал печать и прочел вслух следующее:

«Сладчайшая Анжела!

Меня вызывают в Неаполь по делам, а стало быть, к бесконечному моему огорчению, я не смогу завтра увидеть Ваше великое творение. Вы знаете – Вы наверняка чувствуете – как мне жаль и Вас, и себя лишать блаженства, которое мы так долго предвкушали, мысль о котором так любовно лелеяли. Но, поскольку королева обещала нанести Вам визит, я не дерзаю просить Вас отложить демонстрацию картины до моего возвращения. Однако я совершенно уверен, что, вернувшись в Рим, найду мою Анжелу увенчанной славой и мне будет позволено добавить к ее неувядающему лавровому венку последний листок! То обстоятельство, что я не имею времени лично прийти и запечатлеть мое “до встречи” на Ваших упоительных устах, ввергает меня в печаль; но уже через два, максимум три дня я снова буду у Ваших ног.

Un bacio di Флориан [280]».

– Значит, он уехал в Неаполь? – уточнил Бонпре. – Внезапный отъезд, не правда ли, брат?

– Куда как внезапный!

– Получается, он не знает, что случилось с Анжелой…

– Он скоро услышит об этом! – заверил князь Пьетро. – Происшествие будет во всех вечерних газетах Рима и Неаполя. Анжела слишком ярко сияет – ее свет невозможно скрыть!

– Воистину так. Варильо, полагаю, немедленно возвратится.

– Естественно. Если весть застанет его в пути, он будет здесь уже нынче ближе к ночи, – согласился князь, чьи густые брови оставались нахмуренными. Некое неприятное соображение терзало его; наконец, движимый необъяснимым порывом, он шагнул к корзине, поднял ее и перенес на приставной столик. Наблюдательный кардинал Бонпре, разумеется, это заметил.

– Ты что же, брат, не хочешь оставить цветы перед картиной? – спросил он.

– Не хочу. Картина – священна! Христос совсем как живой, а Варильо во Христа не верует.

Кардинал удивился.

– Неужели ты позволишь дочери выйти за такого человека?

Соврани потер лоб, как бы смахивая усталость.

– Не будем пока говорить о свадьбе. Смерть ныне ближе к нам, нежели жизнь! Я против этого брака – я был против с самого начала. А теперь… Кто знает, какие обстоятельства могут разладить помолвку моей Анжелы! – Князь Пьетро помолчал в раздумье, затем перевел глаза на изможденное лицо своего шурина и сказал заботливо: – Феликс, у тебя усталый вид. Давай я провожу тебя в твои покои. Тебе необходимо отдохнуть. Сейчас мы нуждаемся в тебе, как никогда прежде. Молись о нас, брат! Молись об Анжеле, дабы избегла она…

Хриплый от недавних рыданий голос сорвался, и слезы вновь заструились по морщинистым щекам князя.

– Взгляни сюда! – продолжал князь, жестом отчаяния указывая на картину. – Если бы Рафаэль или Микеланджело дерзнули создать нечто подобное, сейчас творение одного из этих титанов было бы уроком всему человечеству. Если бы «Пришествие Христа» написал современный художник-мужчина, ему поклонялись бы, как божеству! Но этот шедевр создала ЖЕНЩИНА – моя дочь, моя Анжела! Понимаешь ли ты, Феликс, что это значит – что всегда, во все времена значит Слава для женщины? Именно то, что случилось сегодня, – смертоносный удар кинжалом, трусливо нанесенный со спины! Предательство – да еще этот по-детски жалобный крик: «Не уходи! Я так устала!»

Кардинал в глубоком сострадании крепко стиснул ладонь своего зятя, но говорить не мог – слишком был растроган.

– Это полотно вызовет громы и молнии со стороны Ватикана, – продолжал князь Соврани. – Громы, на которые по всему миру откликнется мощное эхо! Я сказал «по всему миру»; конечно, я имею в виду не Старый Мир, а Новый! Новый Мир! Да, творение моей Анжелы предназначено для живого настоящего, для грядущего, но никак не для загнивающего прошлого!

Говоря так, князь Пьетро опустил шелковый занавес.

– Мы поднимем эту ткань вновь, когда станет ясно, что художница выживет – или когда она умрет! – заключил князь срывающимся голосом.

Затем он погасил лампы, взял под руку своего шурина и покинул мастерскую, распорядившись, чтобы взломанные двери заперли на засов.

Полный тяжких дум и тревоги, возвратился кардинал Бонпре в свои покои. Всегдашнее одиночества ощущалось им острее, ибо при нем не было Мануэля – мальчик дежурил у постели Анжелы. Да, Бонпре планировал покинуть Рим, но теперь об этом и речи идти не могло. А между тем Бонпре не сомневался: скандал в Ватикане, случившийся при его косвенном участии, очень скоро возымеет последствия. Меры будут приняты самые решительные, продиктованные мстительностью – пусть не самого понтифика, но уж точно его помощников и советников. Бонпре