Наставник во Христе - Мария Корелли

«Но ведь я написал любовное письмо и отправил в палаццо Соврани корзину цветов, – сам себя успокаивал Варильо. – Я сделал это, уже зная, что она мертва. Цветы примет ее отец, и он же телеграфирует мне в Неаполь, и я, объятый скорбью, вернусь в Рим и сделаю там заявление: насчет картины мы с Анжелой сговорились, писал ее главным образом я; милая любящая Анжела хотела, чтобы я удивил весь мир. План был безупречный, но рухнул из-за ничтожной оплошности – потерянных ножен!»

Ведь это сущий пустяк! Варильо казалось нелепым, несправедливым, что успех его коварного плана может зависеть от подобной мелочи. В час, когда опасность грозила ему самому, он, большой любитель захватывающих литературных сюжетов, почему-то забыл, какую именно мысль проводит своей книгой каждый проницательный, мудрый писатель. В самом преступлении уже есть зерно наказания – вот эта мысль. В иных случаях зерно прорастает быстро, в иных ему требуются годы, но наличествует оно всегда, а для того, чтобы укорениться, ему, как правило, достаточно ничтожного обстоятельства, столь банального, столь обыденного, что преступник его и во внимание не принимает, пока не будет весь опутан пряжей Судьбы. Лишь тогда преступнику бывает явлено, что за мелочь обусловила его печальный финал. Чутье подсказывало Флориану: кто бы ни нашел ножны, они будут сразу опознаны, а он, владелец, объявлен в розыск; адские муки терпела душа его. Если Анжела только ранена, думал Варильо, если она сама обнаружит ножны – имени его она не выдаст. Низкий человек, Варильо, сумел достаточно изучить эту чистую душу!

– Она будет выгораживать меня даже ценой собственной жизни, если только начнутся обвинения в мой адрес! – говорил себе Варильо. – Такова уж ее натура! Она даже слушать не станет слов, направленных против меня, а если выживет, будет любить меня, как прежде, никогда не откроет имя того, кто пытался убить ее! – Варильо усмехнулся. – Странно, однако, устроены отдельные женщины – особенно подобные Анжеле, то есть те, которые, выдумав себе идеалы, из кожи вон лезут, чтобы им соответствовать! Как они нелепы – и как удобны мужчинам! Мы ведь можем делать с ними что вздумается! Соблазни и брось такую дуру – она молча будет нести свой позор. Пятнай ее репутацию за партией в бильярд – она и не пикнет, потому что, видите ли, слишком чиста и горда, чтобы оправдываться. Все ее достижения можно безнаказанно чернить – она снесет клевету. Можно даже убить ее… – Варильо приостановил бег своих мыслей. – Да, можно – и она умрет, не прокляв убийцу! Ибо является необыкновенной, возвышенной – ангелом во плоти! Но вот что занятно: мудрая Судьба распорядилась так, чтобы мы, мужчины, не падали к ногам подобных женщин, не теряли разум от любви к ним! Фурия предпочтительнее, чем святая. Конечно, нам не по вкусу, когда женщина вечно чего-то требует, чем-то недовольна, грозится отомстить из-за каждого пустяка, клянчит деньги, вынуждает тратиться на подарки – словом, не дает мужчине остыть, подогревая его кровь то соблазном, то страхом. Но невинную женщину мы ненавидим – и может ли быть иначе, если в ее глазах навеки застыла укоризна? О, такую хочется прикончить! И нам это нередко удается – в моральном смысле. Но убийством такое никто не назовет. Преступлением считается умерщвление плоти, а расплата – всегда смерть!

Едва губы Варильо прошептали это слово, он затрясся как в лихорадке.

Смерть! Скажешь – и сразу повеет холодом. Впрочем, не в том случае, если речь об Анжеле. Хотя Анжела ведь мертва. Может ли быть иначе? Нет, он, Варильо, поразил ее кинжалом в самое сердце!

– Она никак не могла выжить, – бормотал Варильо. – Столь точные удары не оставляют шансов. Но какова ее картина! Если бы удалось присвоить авторство, я считался бы величайшим в мире художником! И я легко привел бы доказательства, если бы не обронил проклятые ножны!

Очередная остановка нарушила его полузабытье. На сей раз возница соскочил с козел и подошел к двери.

– Приехали, синьор. Дальше мне никак нельзя, – сказал он, с некоторым недоумением глядя на пассажира. – Аккурат полпути проделали; вон он, постоялый двор-то – видите огоньки? – Возница махнул рукой влево. – Под самую дверь не доставлю вас, уж не обессудьте – дорога для экипажей вовсе негодящая. А местечко ничего, славное, особливо для художников!

– Я не художник! – оборвал Варильо.

– Нет? А они, художники то есть, куда как развеселая компания, – заметил возница – ему хотелось преувеличенным дружелюбием загладить давешнюю нелюбезность. – Для синьора этот постоялый двор – отличное местечко, самое оно, чтоб по пути во Фраскати отдохнуть. Бандиты, которые здесь ужинают, – и те, все как один, миляги!

– Ага! Туда, значит, и бандиты наведываются? – съязвил Варильо, вылезая из фиакра и бодрясь. – Ты, наверное, тоже бандит, проверить бы тебя где следует… Вот, держи.

И он дал вознице две золотые монеты – в двадцать и десять франков.

– Ваша милость, я ведь сдачи-то не сыщу…

– Сдачу оставь себе, – легкомысленно бросил Варильо. – Ты двадцать пять франков заломил – получи все тридцать. А теперь уезжай – у тебя ведь важные дела в Риме, не так ли?

Второй раз повторять не понадобилось: довольный выручкой, возница весело крикнул «Buona notte, Signor!», развернул фиакр и пустил лошадку скорой рысью. Животное не хуже хозяина знало, что путь теперь лежит домой, и не нуждалось в понуканиях. Варильо, оставшись один, несколько минут озирался. Кампанья! Как она ему ненавистна! И что делать – ночевать на постоялом дворе или идти пешком? После недолгих колебаний Варильо выбрал первый вариант. Постоялый двор оказался недурным местечком, padrona [288] – миловидная, темноглазая – приветливо улыбнулась из-за стойки новому гостю.

Нельзя ли переночевать? Ну конечно, можно! В распоряжении синьора будет очаровательная комната с чудесным видом, который особенно хорош рано поутру! Синьор оценит – он ведь художник?

– Нет! – ответил Варильо чуть ли не свирепо. – Я путешественник. Брожу по стране в свое удовольствие!

Вон оно что! Ну, тогда синьору вид из окна будет в новинку – тоже приятно. Комнату сейчас подготовят, не поужинает ли пока синьор?

Да, синьор поужинает. Синьор прошел в глубину зала, прихватил газету недельной давности и уселся в дальнем углу, притворяясь, что читает. Вскоре принесли ужин – очень недурная еда еще лучше казалась благодаря превосходному вину. Когда Варильо приканчивал третий стакан, в дверях возникла внушительная мужская фигура в тяжелом плаще. Вошедший не снял плаща, а только распахнул его, облокотился на барную стойку