Наставник во Христе - Мария Корелли

он твердил себе, в нерешительности стоя посреди дороги, таращась на смелые мазки лунного света, силясь сообразить, который сейчас может быть час. Да, в мастерскую Анжелы он вошел примерно в четыре, а вышел в пять или в начале шестого; он пробежал переулком к реке и швырнул в мутную воду разом и ключ, и кинжал. Потом он вернулся домой, под его наблюдением камердинер собрал его чемодан… Ну а потом? Что произошло потом? Ах да! Он написал Анжеле письмо – галантное, слащавое; она привыкла к таким посланиям, он сам приучил ее; странно, однако, было писать, обращаясь к покойнице! Он заскочил в ближайшую цветочную лавку, выбрал белые лилии (цветы, приносимые мертвым девам) и отправил корзину с лилиями и письмом в палаццо Соврани. Когда же это было? Наверное, в половине седьмого? Варильо попытался вспомнить – и не смог. Мысли устроили чехарду. Разобравшись с цветами, он вернулся домой, Пон-Пон сварила «капельку кофейку», и он разделил с ней эту «капельку» и выкурил пару сигарет, а затем спокойно попрощался и поехал на вокзал с намерением сесть в поезд до Неаполя. В какой именно поезд? В восьмичасовой экспресс – это как раз врезалось ему в память. Но тут-то он и хватился ножен. Фатальная оплошность заставила его изменить планы и привела туда, где он сейчас и находится. Сколько времени ехал он в фиакре? Высчитать не представлялось возможным, Варильо помнил только одно: что поездка была утомительная и долгая. И вот он посреди равнины, и не видать нигде приюта, лишь высится неведомая громада, смутно виднеются мощные стены сквозь ряд эвкалиптов. Постояв еще какое-то время, Варильо двинулся к зданию, он шел медленно, почти механически. Чудовищная усталость навалилась на него, притом он чувствовал жар, и в совокупности эти ощущения заставляли его искать приюта – неважно где. Что угодно лучше, чем ночь под открытым небом, гарантирующая тяжелейшую форму лихорадки.

Приблизившись к массивному зданию, Варильо обнаружил, что оно обнесено высокой и частой железной решеткой. Двигаясь вдоль этой ограды, он добрался до ворот и хотел уже войти, но внезапно содрогнулся всем телом, ибо услыхал тяжкий удар колокола, в промозглой тишине подобный громовому раскату. Варильо замер; от нового раската едва не лопнули его барабанные перепонки, а когда умерло эхо, тишину стал сотрясать монотонный, назойливый речитатив, ввергший в адские муки того, чье нервное возбуждение достигло предела.

– Libera me Domine, de morte aeterna, in die ilia tremenda!

– Quando caeli movendi suntet terra!

– Dum veneris judicare saeculum per ignem! [290]

По мере того как Варильо вслушивался, на его лбу густела ледяная испарина. Он был крайне суеверен – черта, свойственная изнеженным представителям творческих профессий, особенно если по национальности они – итальянцы. Притом Варильо менее всего ожидал услышать заупокойную молитву в этих диких местах. На мгновение ему почудилось, что произносят ее отнюдь не человеческие существа и вообще это все подстроено сверхъестественными силами с целью увеличить муки его трусливой совести.

– …Tremens factus sum ego, et timeo, dum discussion venerit, atque venerit ira! [291]

В третий раз ударил колокол, судорожной болью отозвавшись в черепной коробке Варильо. Он издал невольный крик, все вялые фибры его души встрепенулись, и в приступе жалости к себе он возжаждал оправдаться, свалить вину – вероломное, жестокое убийство невинной, любящей девушки – на кого-нибудь другого. Только бы найти этого другого! Все что угодно; главное, не признавать себя мерзавцем и предателем! Он ведь культурный, интеллигентный, образованный человек; он художник, он поэт; разве эти характеристики согласуются с убийством? Человека, который создает изысканные картины и столь же изысканные поэмы, никто не заподозрит в способности пронзить кинжалом беспомощную, доверчивую женщину, нанести ей подлый удар в спину из одной зависти, подобно наемному убийце! Нет, нет! На него никогда не падет подозрение! Почему он раньше не вспомнил о своих интеллектуальных дарах, о положении в мире искусства? Никто в здравом уме не обвинит его, а если даже будут найдены ножны, он придумает объяснение, и виновным сочтут кого-нибудь другого…

– Quando caeli movendi sunt et terra; dum veneris judicare saeculum per ignem! [292]

Опять этот жуткий колокол! Движимый отчаянной решимостью выяснить, почему он звонит и откуда летят таинственные звуки, Варильо собрался с силами и шагнул в ворота, которые представляли собой густое переплетение железных прутьев и были увенчаны длинными пиками.

Новый приступ паники постиг Варильо; чтобы не упасть, он почти повис на решетке; он клацал зубами, озноб сотрясал его тело, ибо жуткое зрелище открылось ему. Что это за темные фигуры? Призраки они или люди? В мерцающем лунном свете, смягченном туманом, костлявые высокие фигуры, сохраняя ритм, наклонялись и распрямлялись, мерно мелькали лопаты в их руках, прибавляя новые порции грунта к холмикам, что росли за их спинами. Но не общую яму рыли они – нет, каждый занимался своей собственной ямой, стоя на некотором расстоянии от остальных. Слиты воедино были только их печальные голоса; при очередном ударе колокола они дружно затянули:

– Dies ilia dies irae, calamitatis et miseriae!..[293]

– Нет! – взвизгнул Варильо и с яростью безумца принялся трясти решетку. – Что вы там делаете? Кто велел вам отпевать меня и рыть мне могилу? Я не готов! Говорю вам: не готов! Я ничего такого не сделал, я не заслужил смерть! Я ничего не сделал! И суда надо мной не было! Подождите! Подождите, пока не узнаете всего, что надо! Вы должны подождать…

Он захлебывался словами; просунув руку меж прутьями, он отчаянно жестикулировал, взывая к ближайшей из фигур. Вот она распрямилась, из-под капюшона блеснули скорбные глубоко посаженные глаза – так мог бы смотреть изголодавшийся зверь. Остальные фигуры тоже прервали свое занятие, но лишь на секунду, ибо зловещий колокольный звон раздался над их головами, и они продолжили копать, и вновь Варильо услыхал их жуткое монотонное пение:

– …Dies magna et amara valde, Dum veneris judicare…

– Libera nos Domine, de morte aeterna, in de illa tremenda! [294]

Вне себя от ужаса, Варильо сильнее прежнего тряс решетку.

– Прекратите! – молил он. – Вы поспешили! Вы хороните меня раньше срока! Улик-то у вас нет – ни единой улики! А я молод, полон энергии и сил, меня целый мир обожает, без меня искусству не обойтись, и я… я умирать не собираюсь! Нет, еще не время! Я не готов! Прекратите! Прекратите! Вы сами не знаете, что делаете! Остановитесь! Вы меня с ума сводите своим кошмарным пением! Вы сводите меня с