Наставник во Христе - Мария Корелли

[298]. Ибо ни один из человеков не может, если он честен с собой, проклясть брата своего, то есть ближнего своего, или сказать ему «Остановись, не подходи ко мне, потому что я свят для тебя» [299]. И я говорю: да пребудут прощение и покой с тем, кого мы сегодня хороним! Помните: свои грехи он искупил, сознавшись в них, заклеймив себя перед теми, чьим уважением пользовался. Зная о последствиях, он навлек на себя гнев Церкви – той самой, слугою которой являлся. Отвергнутый Догмой, он, наверное, будет благословлен Творцом! Ибо он умер с чистой душой, он смыл с нее лицемерие, он не утаил от людей ни единого порока своего, но все их открыл, дабы любой мог сделать о нем свои выводы. Он публично признался в дурных поступках, он отрекся от фальшивых речей своих. Я верю – полагаю, что и вы все разделяете мою уверенность, – что его дух теперь чист и готов быть принятым Господом. Мой отец не оставил на земле лжи, не оставил неоплаченных долгов, ничего такого, за что следует отмщение. Вам, парижане, он явил свою суть. Глядя сейчас вниз, в эту могилу, мы все понимаем, что в ней находится – прах, имеющий вид человека; бездыханный, слепой, застывший прах, из которого выпорхнула душа. Пускай Церковь предает анафеме это мертвое тело, пускай надрывается, очерняя память моего отца; перед всеми вами я клянусь, что отец мой не будет забыт! Да! Я, его сын, стану охранять его память; я, столь поздно признанный им как плоть от плоти и кровь от крови его, буду щитом для его имени, пока не умру! Воинствующим священникам придется иметь дело со мной! Вопреки тысяче Церквей, тысяче Догм, тысяче Таинств, я тверд в своем мнении: человек, искренне раскаявшийся и признавший свои грехи перед всем миром, прежде чем покинуть этот мир, является более достойным христианином, нежели тот, кто из страха за свою репутацию и удобства заигрывает со смертью и предстает перед Создателем, окутанный ложью, как черною тучей! Лучше быть распятым вместе с Христом, чем жить среди верховных жрецов и фарисеев современного Иерусалима с его условностями! Может показаться, будто Истина погибла на Кресте несправедливости, будто она погребена в склепе и вход завален камнем величиной с Маммона и столь же тяжким; но наступит мгновение, когда Ангел спустится с Небес, и камень откатится, и вечный, живой Господь восстанет вновь и войдет в мир во славе нового рассвета!

Сириллон замолчал – стихло и все кругом. Поскольку ни один священник не решился отпевать еретика Верньо, заупокойной службы как таковой не было. Передохнув с минуту, Сириллон преклонил колени – и то же самое сделало большинство собравшихся, послушных торжественности момента и собственным эмоциям. Сириллон, молитвенно сложив ладони и склонив голову, начал молиться вслух:

– Господи, Ты есть Любовь, и ласка Твоя и забота о каждом творении Твоем явлена нам и в мельчайшей пылинке, и в изумительном величии миллиона миров! Молим Тебя о сем прахе, что был человеком, дабы Ты ниспослал ему благодать, преображающую дурное в добродетельное, а мнимую смерть нашу – в жизнь! Да исполнится Твой вечный Закон Воскресения для этого бесчувственного тела, дабы поднялся сей человек с земли на Небеса и нашел там более тонкие грани бытия, высшие формы развития, иные возможности для совершенствования. Прими, Господь, Душу, которая есть Твое огненное дыхание; прими ее свободной от греха, подготовь к финальной цели, кою Ты назначил всему сущему! И не оставь нас, продолжающих труды ради спасения нашего на этой планете, избранной Тобою, дабы нас испытывать. Пошли нам силы для постижения Твоих законов и для истового им следования; для прощения ближних, дабы и нам простилось, для любви к ближним, дабы и мы были любимы. Дай нам сил возвысить над этой могилой мысли наши к Истинности Твоего милосердия, отделившего Свет от Тьмы, а Жизнь от Смерти, что явил нам в победительном торжестве Христос, Брат наш, Учитель и Наставник! Аминь!

Завершив молитву, молодой человек поднялся и взял венок, сплетенный из плюща. Этот плющ увивал стены скромного домика, где жила, страдала и умерла матушка Сириллона, и он нарочно ездил в Турень, чтобы нарезать гибких побегов. Венок был положен им на крышку гроба, последовал знак могильщикам: дескать, засыпайте яму. Сам Сириллон вновь обратился к собравшимся:

– Друзья мои, благодарю вас всех за сочувствие, которое привело вас нынче на кладбище. «Совершилось» [300]. Покойный упокоился! Сейчас вы разойдетесь по домам – счастливым или несчастным, у кого какой есть; я попрошу вас только помнить, что ложь, связана ли она с религией или с политикой, не может быть ни сильной, ни постоянной, а тот, кто умер, загладив свои грехи и ошибки, получает жизнь вечную с Господом. Такой человек не «умер для греха», как сказано в Послании апостола Павла к Римлянам, но рожден для жизни новой, исполненной надежд!

Сириллон жестом дал понять, что церемония окончена. Люди начали расходиться – не спеша и даже нехотя, ведь каждому хотелось получше рассмотреть оратора, который столь бесстрашно высказывал сейчас свои мысли. Все знали, что его перо подобно острому серпу на жатве мошенничества и лицемерия, а слова столь убедительны потому, что идут от сердца. Однако Сириллон, дав распоряжения могильщикам, удалился с несколькими друзьями и скоро исчез в одной из аллей, кои, виясь, разбегаются от центра Пер-Лашез. Немалое количество любопытствующих было огорчено столь быстрым уходом Сириллона. Среди тех, кто с разинутыми ртами слушал его речи, оказался Жан Пату. Ему представилась возможность «задешево прокатиться» до Парижа, где его кузен держал цветочную лавку на рю Сен-Оноре. Прогуливаясь по бульварам, двое кузенов угодили в самую гущу толпы, стремившейся на кладбище, и пошли вместе со всеми просто из интереса, не представляя, что увидят. Впрочем, Пьер Мидон (так звался цветочник) быстро сориентировался и просветил своего родственника-провинциала.

– Так это же они аббата Верньо хоронят! – сказал он. – То-то был пастор! Говорил – как пел, заслушаешься! К нему на проповеди все парижане ходили, которые модники, пока он этак с месяц примерно назад не оскандалился. До того был он в фаворе, а тут, в одно прекрасное утро, взял да и завел речь против Церкви, ну и на себя, ясно, тоже наговорил всякого непотребного: дескать, не священник он вовсе, ибо не верует. И это – при всем народе! И что ты думаешь, Жан? Только он замолчал, какой-то молодчик возьми да и выстрели в него