Наставник во Христе - Мария Корелли

из пистолета. Ну все тогда подумали, что каналья он и злодей, жандармы его схватили, а Верньо и говорит: отпустите, не стану родного сына карать! Каково? Не чудо, по-твоему? А дальше, Жан, еще удивительнее. Этот самый сын, который убить хотел аббата, оказался не кем иным, как Ги Гранди – да-да, это его мы с тобой сейчас слушали, только дело выяснилось не в тот день, а неделей позже. Воображаешь ты в церкви Божией подобную сцену? Париж полсуток гудел, а дольше он никогда не гудит, что ни случись: пороху недостает ему. Ну а эти двое, отец с сыном, тогда, из церкви, прямиком поехали к кардиналу; а кардинал тот тоже был в церкви и всю исповедь аббатову слыхал. Звать его Бонпре…

– Да неужто?! – перебил весьма впечатленный Пату. – Интересно! Этот славный кардинал в Руане у нас останавливался!

– Шутишь! – изумился кузен Пьер. – Только не обижайся, но гостиница твоя, Жан, для кардинала вовсе негодная!

– Что верно, то верно! Ну а такому человеку, как кардинал Бонпре, она сгодилась! – отвечал Пату спокойным тоном. – Потому, Пьер, что кардинал жить старается, как Христос жил, а Христу роскошества были противны.

Пьер Мидон усмехнулся:

– Боже мой! Да если бы пасторы наши жили, как Христос, Париж бы к ним почтение имел! А нам другое про них известно – что не лучше они нас, грешных, за редким исключением! Погоди, доскажу про аббата. Он вместе с этим своим сыном, которого так неожиданно признал, к кардиналу не просто так поехал, а, надо полагать, за отпущением. Не знаю, что там у них было, а только от кардинала оба отправились в замок д’Аграмонт – это от Парижа недалеко. Там и обретались, покуда аббата смерть не прибрала. Ну а кардинал сразу отбыл в Рим со своей племянницей, Анжелой Соврани – она знаменитая художница. Думаю, он перед папой ходатайствовал о злополучном Верньо, а насколько преуспел – по-моему, ясно. Не получилось, словом, у него аббата выгородить. Говорят, его отлучат от Церкви, если уже не отлучили. Только навряд ли этому кардинал Бонпре поспособствовал, как думаешь, Жан?

– Кардинал никак не мог, – с твердостью отвечал Пату. – Чтобы он анафеме кого предал или вообще хоть как-нибудь наказал живую душу? Да никогда! Я знаю, что говорю – именно кардинал Бонпре в моем же собственном доме чудо сотворил; правда, с тех пор у нас сплошные проблемы. Но ведь и у кардинала тоже – папа им недоволен, если верна молва.

– Как странно! – снова усмехнулся Пьер. – Добрым делом, значит, можно навлечь на себя недовольство святейшего отца!

– Так оно и выходит, – кивнул Пату. – Но ты учитывай, Пьер, что выгоды от Руанского чуда никакой нету. Вот если б оно свершилось в базилике Святой Девы в Бонсекуре – это от Руана недалеко, – тогда другое дело. А так что же? Какая-то захудалая гостиничка, где хозяином – никому не известный Жан Пату, я то бишь. Ни тебе торжественности, ни каждения ладаном, ни молебнов, ни свечей – только добрый старик да увечное дитя у него на коленях, да обращение ко Христу от самого сердца, потому, Пьер, что кардинал Бонпре имел истинную веру, что Господь исцелит дитя. А потом… потом…

Жан Пату вдруг осекся и осенил себя крестным знамением. Пьер Мидон вытаращил глаза.

– Что это на тебя нашло, Жан? – спросил он безо всяких церемоний. – Ты, может, смертный грех вспомнил или привидение увидал?

– Не грех и не привидение, – медленно заговорил Пату. – Просто я подумал про другое дитя – мальчика-бродяжку. Добрый кардинал нашел его на улице, у дверей нашего Собора, и взял к себе. Удивительный он, этот кардинальский питомец! Жена моя так к нему прониклась – он ведь тоже в гостинице нашей жил, при кардинале, стало быть; и при чуде присутствовал.

– И ты из-за этаких пустяков крестишься, как старая бабка, которая нечистого духа крестом да шамканьем отгоняет? – съязвил Пьер.

Наивная улыбка озарила круглое лицо Жана Пату.

– Полегче, Пьер, полегче! Ты – парижанин, ну а я – провинциал. Мы с тобой по-разному на жизнь смотрим. В этих ваших больших городах много ли святости? Кот наплакал ее здесь, то ли дело – у нас! Я вот каждый день в поле тружусь; ветерок меня обдувает, земля пахнет этак по-особенному, небо всякую минуту оттенок меняет; я уж не говорю о полевых цветах! Словом, Пьер, я Господа Бога чувствую; я знаю – Он есть, иначе откуда все эти благословенные вещи? Если бы Вселенной управляли Случай и Человек, был бы у нас тут полный кавардак, точно тебе говорю! Я всегда, как увижу или вспомню что-нибудь святое, так сразу и крещусь – это у меня еще с детских лет привычка. Вот и сейчас я вспомнил бродяжку, которого кардинал с улицы взял на свое попечение, спас, можно сказать, – ну и осенил я себя крестом, потому – святость тут большая.

– Где святость? В мальчишке нищем, что ли? – не отставал Пьер.

Пату пожал плечами и широким примирительным жестом развел руки в стороны:

– Ах, Пьер, это что-то необъяснимое! Я, во всяком случае, нужных слов не подберу! Мальчик был необычный… светлоликий, ясноглазый… Правда, я сам его не видал…

Тут уж Мидон рассмеялся в голос:

– Сам не видал, а крестишься, стоит тебе только о нем подумать! Боже! Да ты, Пату, не в своем уме!

– Может, и так, – не обиделся Жан Пату; они с кузеном приближались к кладбищенским воротам, толпа быстро рассеивалась. – Только я, Пьер, жене своей привык верить и в этом деле тоже ее слово за истину считаю. А она этим мальчиком не нахвалится, такой, говорит, он добрый, чисто ангельская натура. Мало того, Фабьен Дюсэ – тот увечный ребенок, за которого кардинал молился, – не раз повторял, что исцелил его вовсе не кардинал, а этот самый кардинальский найденыш!

– Навоображали вы там себе всякого! – легкомысленно бросил Пьер. – Скажу тебе, Жан, прямо: если бы я не знал тебя как честнейшего человека, я в это самое чудо вовсе не поверил бы!

– И примкнул бы к большинству, – спокойно произнес Пату. – С тех пор как в нашем доме было сотворено добро, мы покоя не знаем из-за таких вот неверующих. А Мартине Дюсэ, матери исцеленного мальчика, соседи и знакомые вообще жизнь отравили! Представляешь, сам архиепископ Руанский не поленился – пришел на рынок, где Мартина птицей торгует, и давай ее бранить: ты, говорит, дурная женщина, подучила сына калекой притворяться, чтоб жалели вас люди. Знаешь, Пьер, что я думаю? Архиепископ наш подозревает, что Мартина Дюсэ