Наставник во Христе - Мария Корелли

– Господь благословит за нее отца! – перебил Сириллон.

– Да-да, конечно, Господь его благословит, – дружелюбно кивнул Петито. – Согласно вашим убеждениям, иначе и быть не может, хотя лично я нахожу бедняков в высшей степени неблагодарными, так что мне самому нечего надеяться на Господне благословение в тех случаях, когда я убеждаю этих порочных лодырей взяться наконец за работу! Впрочем, сейчас не время для подобных дискуссий. Вернемся к завещанию. Аббат Верньо составил его полтора года назад, все свои деньги он отписал вам. Форма выражения его последней воли весьма нестандартна, однако в данном вопросе покойный был непреклонен…

Петито извлек из кармана лист бумаги, нацепил на нос очки и пробежал глазами текст.

– Вот, слушайте: «Все имущество, которое будет числиться за мной на момент моей смерти, я оставляю Сириллону Верньо, моему сыну, рожденному вне брака, ибо он истинно мой сын пред Господом, так же как Нинетта Бернадин, произведшая его на свет, есть жена моя, с которой моя связь не была узаконена перед обществом, но которую я признаю своей женой пред Господом и пред Церковью, коей служил неправедно». Согласитесь, странная формулировка! – прокомментировал Петито, подчеркивая свое неодобрение многократным качанием головой. – Я говорил аббату Верньо, что в завещаниях такие обороты речи не приняты, но он стоял на своем. Более того, мне велено разместить текст завещания во всех парижских газетах, которые согласятся выделить для него полосу. Это распоряжение вашего отца весьма меня смущает, я бы лично не стал его выполнять.

– Почему? – спокойно осведомился Сириллон.

– Друг мой, и вы еще спрашиваете? Вот вам ответ: совершенно излишне доводить до всеобщего сведения факт вашей незаконнорожденности!

– Но к чему скрывать его? – возразил Сириллон. – Учитывайте, что моя аудитория не ограничивается людьми светскими, моя аудитория – весь народ! Людям известно, кто я такой. Они меня чтят. Презрения с их стороны не будет. А вот если я утаю факты, которые мой отец завещал мне довести до всеобщего сведения, тогда меня, полагаю, ждет презрение тех, кто верит мне. И еще момент: если завещание появится в газетах, то моей матери, пусть посмертно, будет возвращена ее честь в глазах Создателя. Вот что я вам скажу, господин адвокат: я отношусь к тому типу людей, которых заботит не мнение света, а собственная чистота перед Богом, этот самый свет сотворившим.

Большие темные глаза Сириллона сверкали, щеки разрумянил внутренний жар. Мосье Петито сложил документ и глядел теперь на своего клиента с терпением почти ласковым.

– Превосходно! Превосходно! – заговорил он. – Разумеется, время от времени в мир рождаются люди весьма оригинальные, и вы, надеюсь, извините меня, если я и вас причислю к большим оригиналам. Однако, полагаю, вы не вполне поняли самое главное: деньги, а точнее состояние, которое отец вам завещал, сделают вас благородным человеком…

Петито осекся, ибо молодой Верньо вдруг вскочил и шагнул к нему, полный негодования.

– Благородный человек! – воскликнул он. – И кто же он такой, по-вашему? Бездельник, который фланирует по бульварам и пялится на женщин? Или благороден тот, кто, работая от утренней зари до вечерней, зарабатывает себе на хлеб; тот, кто укрощает низменные страсти тяжелым и честным трудом? Что, в вашем понимании, значит благородство – паразитическую жизнь – или принцип не есть хлеба, которого не заслужил? Отвечайте!

– Сударь, вы должны извинить меня, – занервничал Петито. – Вступать с вами в подобные дискуссии мне никак невозможно! Помните, что, как юрист, я нахожусь в прямой зависимости от человеческой глупости и лицемерия. Если все люди станут смотреть на мир так же, как вы, мне придется милостыню просить или переквалифицироваться, ведь надобность в представителях моей профессии полностью отпадет. Понимаете ли вы мое положение? О, разумеется! – Петито ответил сам себе, ибо Сириллон, склонный к перепадам настроения, уже улыбался: негодование улетучилось, подобно облаку, взор смягчился. – Видите ли, сударь, перед вами нечто вроде механизма; да, меня учили быть этакой машиной. Я настроен, как машина, выполнять определенные функции, и одна из них – ввести вас в права наследства. Мне не важны ваша известность, ваши эксцентричные теории, ваша миссия или то, что вы считаете своей миссией…

– Можете вы прямо сейчас дать мне сумму, достаточную, чтобы я сегодня же уехал в Рим? – внезапно спросил Сириллон.

Мосье Петито вскинул брови.

– Сегодня же? На ночь глядя? – отозвался он. – Что это вам взбрело? Ах, извините… конечно, могу. Разумеется! Любую сумму! Десяти тысяч франков будет достаточно?

– Десять тысяч франков! – усмехнулся Сириллон. – У меня отродясь столько не было!

– Неужели? Что ж, при себе я, конечно, таких денег не ношу, но могу прислать вам наличные, скажем, через час. По завещанию вам причитается пять миллионов франков; как видите, я не подвергаю себя финансовой опасности, одалживая вам десять тысяч.

Сириллон молчал. Петито смотрел на него пристально, однако не мог понять, доволен ли его молодой клиент или расстроен тем, что наследует пять миллионов. Красивое лицо было бледно и сумрачно; после долгой паузы Сириллон произнес:

– Благодарю вас. Значит, я смогу поехать в Рим. Если вы пришлете мне десять тысяч, я отправлюсь вечерним поездом. Теперь насчет остального. Пожалуйста, разместите текст завещания в газетах, как желал мой отец. По возвращении мне понадобится ваша консультация относительно того, как лучше распорядиться пятью миллионами.

– Распорядиться пятью миллионами… – начал было ошарашенный Петито, но Сириллон прервал его жестом:

– Извините, сударь, но я вынужден на этом закончить наш разговор. В настоящее время для меня всего важнее сесть в поезд до Рима, а там хоть потоп!

Он улыбнулся с тем именно выражением, какое присуще французскому аристократу, мягко, но решительно отсылающему от себя слишком назойливого лакея. Петито, к собственному немалому удивлению, вдруг обнаружил, что низко кланяется молодому Верньо и удаляется из жалкой, скудно меблированной комнаты в таком же смущении, как пятился бы к выходу из дворца, где ему было вовсе не место.

Сириллон, оставшись один, ссыпал монеты обратно в потертый кожаный мешочек, застегнул и перевязал бечевками свой небольшой саквояж и уселся ждать денег. Точно в названное адвокатом время, а именно через час после того, как Петито закончил беседу с прославленным писателем и оратором, которого мысленно уже называл «несносным молодчиком», к Сириллону явился клерк из нотариальной конторы. Пока он пересчитывал деньги, Сириллон пристально смотрел на всю его весьма непрезентабельную фигуру, не упустил из виду ни потрепанного пальто, ни того особенного выражения, которое застывает на