Наставник во Христе - Мария Корелли

Вместе они свернули к людной виа дель Корсо, на которую вскоре и вышли. Пешеходы невольно останавливались, чтобы внимательнее рассмотреть двух мужчин, которые столь резко контрастировали друг с другом внешне. Один был худощавый, подвижный шатен с вечным пылом в темных глазах; другой имел фигуру атлета, голову златовласого саксонского короля. И никто из зевак не догадывался, что через несколько лет первому суждено устроить во Франции тихую, бескровную революцию, которая вернет этому государству исконные его белые лилии – символы веры и рыцарского духа [302], а второй исповедует чистейшую, совершеннейшую форму христианства, которая скоро овладеет тысячами душ по всему миру.

А в то время, когда эти двое мужчин шагали по многолюдным улицам Рима, две женщины, неистово ими обожаемые, вели о них задушевную беседу. Она имела место в комнате Анжелы, куда дневной свет проникал, изрядно смягченный занавесями, где весело горели дрова в камине. Сильви изо всех сил старалась найти тему, которая вызвала бы интерес у подруги и хоть немного рассеяла бы ее глубокую тоску: почти всегда, приехав в палаццо Соврани, она заставала Анжелу в этом прискорбном состоянии духа. Дни – долгие, тяжкие, полные телесной боли – сообщили нечто новое неброской прелести Анжелы: в ней шла внутренняя работа, отражаясь в тонких чертах бледненького личика, исподволь производя в нем перемену. Глаза – измученные, всякую минуту готовые наполниться слезами – приобрели особое сияние, говорившее о кротости, свойственной не земному, но небесному созданию. Анжела поправилась уже настолько, что могла встать с постели и расположиться на кушетке, поближе к камину. Поверх ее пледа Сильви разложила нарциссы – белые и желтые, а также анемоны, фиалки, джонкили и прочие благоуханные цветы, которые доставляют в декабрьский Рим прямо с Сицилии, и Анжела бессознательно брала то один, то другой цветок в свои маленькие белые руки.

– Как они очаровательны! – вздохнула она. – Глядя на них, я заново начинаю любить жизнь.

Сильви молча поцеловала подругу.

– Ты такая добрая, дорогая Сильви, – продолжала Анжела. – Ты заслуживаешь счастья!

– Нет, ты достойна счастья вдвое большего, чем я, – ласково отвечала Сильви. – От меня миру ни малейшей пользы, ты – совсем другое дело! Если меня не станет – невелика потеря для человечества, а вот вторую Анжелу Соврани еще попробуй найди!

Анжела взяла несколько нарциссов и вдохнула их изысканный, тонкий аромат. На глаза ей навернулись слезы, но она поспешила прикрыть лицо цветами.

– Ах, Сильви, ты обо мне слишком высокого мнения! Что такое слава? Звук пустой. Что такое любовь? Все на свете!

Сильви пристально взглянула на Анжелу.

– Ты горячо любима, – заверила она.

– Нет, нет! Не любима, а ненавидима! Молчи, Сильви, не облекай в слова то, что у тебя на сердце, – я не стану слушать.

Анжела говорила взволнованным тоном, ее щеки вдруг густо покраснели.

Сильви поспешила успокоить ее:

– Девочка моя милая, не бойся, я ни за что в мире не растревожу тебя речью! Тебе нельзя так горячиться…

– Я вовсе не горячусь. – Анжела обняла подругу и уткнулась лицом ей в грудь. – Я не горячусь, но я должна выговориться. Ты уж потерпи, дорогая! Так вот: каждая из нас, женщин, лелеет мечты; были они и у меня. Мне представлялось, будто в мире есть такая вещь, как возвышенная любовь – любовь до полного самоотречения. Мне мнилось, что женщина, одаренная чуточку щедрее своих подруг, имеющая немного больше способностей, может вызвать в любимом ею мужчине гордость за нее; гордость, Сильви, а не зависть! Я воображала, что возлюбленный будет счастлив достижениями своей подруги! Я рассуждала следующим образом: доказывая мужчине, что она достойна его любви, женщина будет права, если не убоится истинной высоты: ни один замысел не может считаться слишком дерзновенным, когда имеет эту конечную цель. Но теперь мне открылась правда, Сильви; горькая правда, необходимое лекарство! Мужчине ничего не стоит убить недавнюю возлюбленную из одной только жадности до Славы, даром что Слава в своей мимолетности подобна ветерку. Получается, любовь совсем не такова, какой она мне грезилась. Я жила в сладком сне, веря, что любима; теперь я очнулась и обнаружила, что вызываю лютую ненависть за один только мой дар воображения и мастерство кисти. Лучше бы не иметь мне ни того ни другого!

Сильви разомкнула обнимавшие ее тонкие руки и взяла в ладони бледное личико Анжелы.

– Анжела, Анжела! Нехорошо отвергать Божьи дары! Знаю, знаю: ты запрещаешь мне высказывать то, что у меня в мыслях; притом ты еще слаба, ты не готова выслушать меня. Но однажды ты поймешь! Ты услышишь и даже скажешь судьбе спасибо за это испытание. А пока, дорогая, бесценная моя Анжела, просто не допускай неблагодарность в сердце!

Сильви произнесла слово «неблагодарность» с особым чувством; она заботливо склонилась над Анжелой, сияя глазами и улыбкой, и, взяв несколько нарциссов, коснулась прохладными цветками разгоряченного лба подруги.

– Не допускай неблагодарность в сердце, – повторила она.

– Неблагодарность? – вздрогнув, эхом отозвалась Анжела.

– Да, милая! Не говори, что напрасно Господь дал тебе твой великий талант. Не меряй жизнь меркой одной только печали. Повторяю: ты горячо любима, хотя не с этой любовью связывала свои надежды. Тебя любит твой отец, дядя в тебе души не чает, и Мануэль тоже…

Анжела слабо махнула рукой.

– Да, знаю, – произнесла она. – Только…

– Только любовь близких кажется тебе ничтожной в сравнении с тем, что любовью вовсе и не было? – предположила Сильви. – Что ж, оставим пока эту тему. Ты еще слабенькая, ты видишь мир в мрачных тонах. Давай лучше говорить о моем Обри.

– Ах, этот предмет разговора тебе никогда не прискучивает! – Анжела вяло улыбнулась. – И мне тоже.

– Как раз тебе он мог бы и прискучить, – весело заметила Сильви. – Сама-то я ослеплена любовью, это чувство сильнее меня! Я знаю только, что есть Обри, – ничего вокруг не вижу, только его одного! Воздух, солнечный свет, целый мир, кажется, существуют лишь как дополнение к нему!

– Как же ты поймешь, что он тебя разлюбил? – поинтересовалась Анжела.

– Этого не произойдет! – убежденно заявила Сильви. – Обри не может измениться. Не такова его натура. Он совсем не похож нравом на нашего друга Фонтенеля.

– Ага! Значит, Сильви, та твоя любовь была ненастоящей?

– Всем нам свойственно заблуждаться, – отвечала прелестная графиня, пристально глядя Анжеле в глаза. – Не всегда мы знаем наверняка, что чувство, принятое нами за любовь, любовью и является. Но маркиза Фонтенеля я бы к категории заблуждений не отнесла. Если бы он меня любил