Наставник во Христе - Мария Корелли

скоро догадается, – заметила Сильви. – Уже сейчас люди спрашивают, куда девался жених Анжелы, почему ничем не выразил беспокойство, почему не навещает невесту – и это лишь малая часть тысячи вопросов.

– Вопросы ничего не значат. Пока молчит Анжела, никто не посмеет выступить с прямыми обвинениями. Я поражаюсь терпению и всепрощению этой души!

– Анжеле очень подходит ее имя: она и впрямь – сущий ангел! – пылко воскликнула Сильви, и слезы брызнули из ее глаз. – Когда я вхожу к ней в спальню, когда смотрю на нее – такую бледную, изможденную, печальную; такую тихую и смиренную; такую благодарную каждому из близких за мелкие услуги, – мне хочется поклониться ей, как святой. Ни разу она не заговорила о Флориане, которого любила так самозабвенно. В иные дни я застаю у нее кардинала – он тихонько убеждает в чем-то Анжелу, в иные дни у постели сидит князь Пьетро. Мануэль почти неотлучно при Анжеле; когда он рядом, она спокойна, умиротворенна и даже, на посторонний взгляд, довольна; а он так умилительно ласков с нею! Но под внешним довольством слишком отчетливо видна неизбывная печаль, тяготящая сердечко Анжелы. Она утратила нечто невозвратимое; ее глаза полны тоски, ее улыбка пропитана горечью. Бедная Анжела!

Обри помолчал с минуту.

– Княгиня д’Аграмонт навещает ее?

– Ах, что бы мы делали без милой княгини! – воскликнула Сильви. – Она и моя дорогая старушка Бозье просто неутомимы, когда речь идет о благих поступках. Княгиня решила везти Анжелу в Париж, как только позволит доктор; тогда двери мастерской откроют, чтобы все римляне могли взглянуть на великое полотно Анжелы.

– А что думает по этому поводу сама Анжела?

– Она – воплощенная покорность. Единственное, о чем она за это время попросила, – чтобы Мануэль не покидал ее.

– Удивительное создание этот Мануэль, – с расстановкой заговорил Обри. – Он произвел на меня впечатление, едва я увидел его; мне тогда показалось, что за внешностью ребенка таится нечто много большее. Да, он вроде бы просто мальчик – но в то же время он имеет свойство… диктовать мне поступки, но так, что я принимаю его немые приказы за свои собственные решения.

– Обри! Как это странно!

– Очень странно, – подтвердил Обри, и от умственного усилия его глаза потемнели. – Тут какая-то тайна… А впрочем, раз у меня нет объяснений, то не стоит и голову ломать, – сказал вдруг Обри, как бы отшвыривая непосильную задачу. – Вчера я заходил к Варильо, думал, о нем есть новости, но их не оказалось. Куда, интересно, сбежал этот мерзавец?

– Хорошо бы он вовсе избавил наш мир от своей персоны, – заметила Сильви. – Но рассчитывать на это нечего – он слишком тщеславен и себялюбив! Однако его отсутствие уже вызвало подозрения. Пусть Анжела отказывается говорить, люди не глупы – они и сами сообразят, о чем именно она молчит. Варильо не рискнет объявиться в Риме, никогда не рискнет!

Беседа была прервана: из цветочной лавки вернулась мадам Бозье. Цветы, ею купленные, Сильви собиралась, как обычно, отвезти своей бедной страдающей подруге. Обри простился, пообещав прийти вечером, когда откланяется монсеньор Джерарди.

Однако у него имелись собственные соображения относительно визита сей духовной особы к Сильви Эрменсштайн. Соображения эти Обри держал при себе, рассуждая так: если верны его догадки, пришло время испытать нрав Сильви. Нет, он не сомневался в ее любви и преданности; он просто был во власти визуальных впечатлений от своей невесты. Ему не верилось, что это миниатюрное создание – скорее дитя, чем женщина – может иметь внутренний стержень. Сильви – блистательная, ослепительная, изящная – казалась солнечный лучом, ибо так же, как луч, освещала и преображала реальность. Никто не разглядел бы в ней чего-то большего, нежели женское очарование, пусть даже и в своем высшем проявлении. Шагая будто во сне, ничего вокруг не замечая, Обри вновь и вновь представлял себе это нежное личико, эти волнистые волосы, этот смеющийся и в то же время нежный взор, эту согревающую улыбку. Сильви – прелестная картинка, или, если угодно, воплощенная женственность; да есть ли в ней этот пламенеющий меч, сиречь душа, способная отмести все показное, внешнее, выйти из битвы в блеске кристальной чистоты, то есть такой же, какой она в битву вступила? Или он, Обри Ли, имеет завышенные ожидания: ведь для женщины противостоять гневу Церкви – это уже задача почти непосильная?

Так он шел, погруженный в раздумья, как вдруг почти столкнулся с неким человеком, спешившим по мостовой ему навстречу.

– Обри!

Он застыл и поднял взгляд, он издал радостный возглас:

– Ги Гранди!

Друзья обменялись крепким рукопожатием; с минуту ни один, ни другой не в силах был говорить.

– Милый друг! – наконец воскликнул Обри. – Вот так встреча! Как же я рад тебя видеть! Давно ты в Риме?

– Приехал нынче утром, – отвечал Сириллон, когда совладал с волнением и вернул себе дар речи. – И сразу же убедился, что мои надежды не подвели меня – она не умерла!

– Она? – начал было Обри. – Дорогой Гранди – или лучше называть тебя Верньо? Кто эта победительная «она», ради которой ты примчался в Рим?

Кровь бросилась Сириллону в лицо и тут же отхлынула.

– Мне не следовало говорить! А хотя… почему не следовало? Ты ведь первый среди моих друзей. Ты нашел меня, мальчишку, работающим в поле; помнишь, какой я был тогда неотесанный – настоящий дичок? У меня душа пылала мыслями о свершениях, но, если бы не ты, мысли не расцвели бы действиями. Ты меня спас, ты сделал меня тем, чем я являюсь. И почему бы мне прямо не сказать лучшему другу, что есть женщина, которую я люблю? Да, люблю всей душой, хотя видел всего однажды! И она слишком далека от меня, слишком прекрасна и возвышенна. Она не знает о моей любви, но я услышал, что она подверглась нападению… что она умерла…

– Это Анжела Соврани! – выдохнул Обри.

Сириллон склонил голову; столь же благоговейно склоняется паломник перед надгробием святой угодницы.

– Верно, это Анжела Соврани.

Обри вгляделся в тонкое лицо, одухотворенное восторгом; угадал и страсть, и нежность, и трепет, пылавшие в темных глазах Сириллона.

– Любовь с первого взгляда, – произнес он с улыбкой. – Что ж, по-моему, лишь такой огонь бывает истинным. Взгляда вполне достаточно, чтобы узнать родную душу. Таких, как Анжела Соврани, всего-то по одной на тысячу женщин; даже тот, кто полюбил ее безответно, может стать лучше, благороднее от этого святого чувства. Ну а если ты сумеешь завоевать ее любовь…

– Это невозможно! Она помолвлена…

Обри взял Сириллона за руку.

– Идем, и я расскажу тебе все,