Наставник во Христе - Мария Корелли

расправилась с его секретарем, по имени Клод Кезу. Этого Кезу – сам из себя он мозгляк и подлая душонка – принесло к нам в дом, как раз когда Мартина у нас сидела. Он ей и говорит: у меня, мол, приказ от самого папы, чтобы вас, мадам, с вашим сыночком в Рим привезти и чтобы вы святейшему отцу всю свою историю рассказали – главное, про увечье ребенка и про исцеление. А Мартина прямо взбеленилась – нрав у нее, скажу я тебе, что порох, язык – что бритва! Я, кричит, ни в какой Рим не поеду, и в сети свои вам, пасторам, меня не поймать. Не помню точно, этими ли словами она выразилась, но смысл именно такой. Кезу от нас ушел злющий-презлющий, и больше его не видели. Полиция весь город обшарила – никаких следов. А у меня на этот счет свои соображения…

– Это какие же? – спросил Мидон. – Что Кезу, по примеру Иуды, повесился?

– Если б он повесился, никто бы плакать не стал! – заверил Пату. – Да только он об себе так понимает, что большая он величина и пред Господом предстать ему еще рановато. Нет! Я вот что думаю, Пьер. Была у нас в Руане одна девица, именем Маргерит, вполне разумная, приветливая такая. Отец у ней шорник, она у него единственная дочь. Однажды собственная лошадь возьми да лягни старика – тут ему и конец. Осталась Маргерит одна на свете. Поступила на шелкопрядильную фабрику работать, жила не хуже людей. Ну а потом… История стара как мир. Мужчина и женщина, причем мужчина, как правило, сам дьявол. Короче, Маргерит на любовной почве с ума спятила. Мы ее Дурочкой прозвали – не по злобе, не подумай. Все ее жалели, подкармливали. И вот как-то раз при этом самом Клоде Кезу я упомянул ее имя – так он подпрыгнул, будто его гадюка ужалила! Ну а теперь его нет – и Маргерит, вообрази, тоже пропала!

– Тоже пропала! – повторил Мидон, чуточку оживляясь. – И что ж ты подозреваешь?

– А вот что, – заговорил Пату, каждое слово отбивая толстым большим пальцем одной руки на ладони другой. – Главный злодей тут Кезу, такая его роль в этой пьесе; а Маргерит просто ему отомстила. Она в своих припадках не раз клялась, что убьет того, кто ей жизнь сломал, если только он ей попадется. Вот он и попался.

– Что ж, она с ним поквиталась, а потом на себя руки наложила? – не без скептицизма спросил Пьер. – И где труп – или даже целых два трупа?

– Вот на этот вопрос я ответить не могу! – вздохнул Пату. – Одно знаю: оба исчезли, живые ли, мертвые ли! А жене своей я вот что сказал, когда она это самое соображение мне в голову вложила – потому, Пьер, что разумом я не вышел и голова моя была бы вовсе пустая, если б жена в нее время от времени разные мысли не вкладывала, – так вот, я ей сказал: если, малютка, верны твои подозрения – а она у меня редко ошибается, – то Маргерит этого Кезу наказала по заслугам. Нет такого мужчины, который бы право имел с женской душой побаловаться да и сломать ее; на том стою, и никто меня не разубедит.

– Такое случается каждый день, – пожал плечами Пьер Мидон. – Женщины слишком легко сдаются!

– А мужчины слишком жадно хватают! – парировал Пату. – В таких делах добродетель всегда со стороны женщины, ведь она уступает из любви, а мужчина – тот лишь о своем удовольствии печется. Я сам, хоть и мужчина, а буду защищать ту, которая изменщику отомстила.

– Когда речь о мести, я с тобой согласен, – произнес Мидон. – Женщинам нелегко приходится – даже тем, которые вроде бы благополучны. А всякого, кто им жизнь портит, я, будь моя воля, приказал бы вожжами сечь так, чтоб еще чуть-чуть – и дух вон из подлеца. У меня жена, у меня дочка молоденькая. Матушка моя с нами живет, и во всей Франции нет второй такой добродушной старушки. Так что, Жан, я знаю, чего женщины стоят. Если какой-нибудь каналья мою дочку хоть взглядом оскорбит, валяться ему в сточной канаве с исполосованной спиной! Он и «Господи, помилуй» сказать не успеет, как я с ним разделаюсь.

Мидон усмехнулся, Пату последовал его примеру и продолжил рассказ:

– Так вот, насчет чуда и насчет кардинальского найденыша. Я тебе так скажу, Пьер: очень это все хорошо подействовало на мою семью. Вот мои Анри с Бабеттой: мне за них только Господа благодарить остается, такие они славные, добрые, будто солнышки, ласковые, и нас с женой любят так, что и не выразишь словами, и почтение к нам имеют. А ведь сколько нынешних детей к родителям безо всякого уважения относятся – большое горе на старости лет! Мои сын с дочкой еще недавно тоже могли и бедокурить, и перечить, а стали как шелковые. Я раньше тревожился, думал: что из них вырастет, из таких своевольников, таких упрямцев? Бывало, как скажут что-нибудь – меня оторопь брала. Но теперь со страхами покончено. Анри прилежно учится, и Бабетта тоже, но есть кое-что получше, чем усердие в учебе. Что-то новое, благое появилось у них в сердечках, и мы все четверо очень счастливы. А начались перемены, когда в нашей гостинице остановился кардинал, когда он подобрал нищего мальчика у дверей Собора!

– Я погляжу, этот мальчик впечатлил тебя сильнее, чем сам кардинал Бонпре! – произнес Мидон. – Кстати, теперь я вспомнил: в тот день, когда аббат Верньо читал свою последнюю проповедь и едва не был застрелен собственным сыном, люди упорно говорили, что жизнь аббату спас какой-то мальчик. Будто бы он пришел с кардиналом Бонпре и встал на пути летящей пули. Наверное, это и есть руанский найденыш?

– Несомненно! – воскликнул Пату, с энтузиазмом кивая. – Несомненно! Это ребенок особенный, он – будто щит, который хранит от всякого зла. Так, по крайней мере, утверждает моя жена, а дети ей вторят. Взять хотя бы недавний случай с Анри. Сынок у меня – этакий крепыш, да и шалун изрядный, как все мальчишки. И вот играл он с двумя-тремя младшими ребятами, а один из них, негодник, возьми да и стукни моего Анри палкой по спине, да так, что палка – пополам! Подумать – такой маленький, а уже такой подлый! Ну, думаю, пора вмешаться, а то сейчас мой сын из этого паршивца отбивную сделает. А ничего подобного! Анри просто обернулся – улыбка до ушей, – взял обломки, протянул трусливому малявке,