Наставник во Христе - Мария Корелли

Эту последнюю фразу Варильо выкрикнул визгливым фальцетом. Он еще успел увидеть, как несколько темных фигур оставили свое занятие и направились к нему; он боролся с ними, рвал на них длинные одежды. Ему казалось, что он мог бы умертвить их всех, если бы не лунный свет, окруживший его кольцом из серебряного льда. Оставаясь в этом кольце, он все-таки не сдавался, он увещевал, он визжал, он орудовал мечами и кинжалами, прорывался сквозь шквалы огня, слитого со снегом, пока не был внезапно оглушен невидимой силой. Его подняли и куда-то понесли, а больше он ничего не помнил.

Глава XXXII

А в это время в далеком Париже множество людей собралось на кладбище Пер-Лашез. Все они смотрели в яму, куда был только что опущен скромный гроб с телом аббата Верньо. День выдался сумрачный и холодный, солнце едва пробивалось сквозь слой тумана, зависшего над городом, и лишь изредка озаряло бледное тонкое лицо знаменитого Ги Гранди, который, стоя на самом краю свежей могилы, держал речь о покойном отце.

– Вот что ожидает каждого из людей! – Так он начал. – Вот что неизбежно для всех, о жители Парижа! Наши амбиции, надежды и мечты, наши преображения, страсти и радости закончатся могилой – так устроен мир! Тот, кого мы только что опустили в землю, владел многими умениями, которые дает образованность; он был превосходным оратором, блистал эрудицией; его язык был так же скор, как и его перо. Со временем вся Франция гордилась бы им, если бы не я! Ибо я есть пятно на имени отца моего! Я – воплощенный грех, который отец мой успел искупить! Жители Парижа! Много лет этот человек находился среди вас, проповедовал вам; вы видели улыбку на его устах и восхищались его речами; но все эти годы он, незримо для других, был несчастен, ибо понимал, что сам живет совсем не так, как должен жить согласно своему сану. Он не имел веры, которой требовал от вас. Он нес тяжкую вину и знал: пусть люди не догадываются о его грехах, зато их видит Бог. Потому что Бог существует! Не тот, о коем твердят священники, но Тот, Кем полна Вселенная, Чье присутствие чувствуется в каждом порыве человеческой души. Ничто не ускользает от Бога; Он решает, куда упасть росинке, Его вездесущий взор прослеживает полет каждой малой пичужки и определяет как место для ее гнезда, так и конец ее. Этого Бога никому не обмануть. Заблуждаются мечтающие провести Его. Покойник – мой отец, – живя среди вас, утешался своим сходством с вами – о да! Ибо всем вам есть что скрывать от недремлющего ока Фатума, причем каждый из вас – кто в большей степени, кто в меньшей – уверен, что сокрытие ему удается. Многие вдобавок носят личины, а отдельные, по виду – люди, имеют души скотов. Мой отец, лежащий здесь, у ваших ног, был священником Римско-католической церкви. Уже один этот факт должен бы, кажется, облечь его безгрешностью, освободить от слабостей, присущих созданиям из плоти и крови. Но, презрев порядок, игнорируя факт своего рукоположения, он, священник, стал распутником и предал невинную девушку. Он опорочил ее имя, раздавил ее честь, разбил ее сердце! Распутники всех сословий, начиная с королей и заканчивая простолюдинами, творят такое каждый день, расценивая свои поступки всего лишь как мелкие шалости. А между тем это преступление, за которое неминуемо последует кара! Ибо за всякую ложь, за всякую подлость – за все дела, продиктованные низостью и трусостью, – человек бывает наказан если не сразу, так позднее. В данном случае отмщение было предвосхищено: грешник, вовремя раскаявшись, отомстил сам себе. Он публично сознался в своем грехе! Он проявил смелость! Многие ли из вас, здесь присутствующих, способны на нечто подобное? Многие ли решатся сбросить мнимую добродетель, как плащ, и явить свою порочность, а затем попытаться исправить давние проступки? Именно это сделал мой отец, а потому заслуживает уважения! Прямо и открыто он признался всем вам, что проповедовал не от сердца, лгал и приспосабливался ради мирских благ, лицемерил перед всем миром. Одно дело – совершить грех, и совсем другое – искренне покаяться. Кто-то из вас спросит: «Кто он такой, этот человек, чтобы судить своего отца?» Действительно, я – ничто! Я и остался бы всего-навсего мстителем за погубленную жизнь моей матери! Для этого я жил – чтобы отомстить, за это я готов бы умереть! Вам, парижанам, такая цель может показаться пустячной: подумаешь, защита материнской чести! Куда престижнее вступить в поединок за благосклонность какой-нибудь танцовщицы. Но я сделан из другого теста. С детских лет я имел две цели – отомстить и прославиться. Причем слава была для меня вторична – я пожертвовал бы ею ради яростной жажды мщения. Однако в роковую минуту человек, приговоренный мною к смерти, сам обратил мою ненависть в почтение, сострадание, восхищение, обожание – словом, я возлюбил того, кого так долго ненавидел! Даже я, склонный к жестокости, научился доброте. Я – но не Церковь! Католическая церковь не может простить умершего священника, которого мы сегодня предаем всепрощающей Матери-Земле! Если бы он не умер, его ждало бы отлучение; теперь, вероятно, анафеме будет предана память о нем. Но что с того? Нас – тех, кто знает, чувствует, мыслит, – ведет за собой не Церковь Рима, но Церковь Христа; разница между ними – как между могилой и Небесами! Ибо мы веруем, что Магдалина, разбив драгоценный сосуд перед Христом, сделала для Него доброе дело [295]. Мы также веруем, что, когда человек, «стоя вдали», говорит: «Боже, будь милостив ко мне, грешнику», домой он возвратится более оправданным, нежели тот, который говорит: «Боже, благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди» [296]. Мы верим, что Правда – это правда и ничто не может сделать ее неправдой! Проще говоря, мы знает, что правильно – не лгать, а лгать – неправильно. Ибо ложь враждебна животворящим силам Природы; рано или поздно они восстают на ложь – и низвергают ее. Близится день, когда эти силы Природа направит против Римско-католической церкви. Почему? Потому что Церковь давно уже сменила доктрину Христа на доктрину Маммона [297]! Это чувствовал и знал мой отец, поэтому он и обратился к пастве в церкви Святой Девы Лоретанской. Для отца не было тайной, что дни его сочтены – он только не догадывался, насколько скоро придет за ним смерть. Уверенный, однако, в