Наставник во Христе - Мария Корелли

Кардинал поднял страдальческий взор; впрочем, чувствовалось в нем и намерение защищаться.

– Святейший отец, я стараюсь следовать заветам Христа. Господь наш сказал: «Прости, чтобы и тебе простили» [253]. Я не раскаиваюсь в том, что поступил по слову Божию. Ныне же виновный пребывает вне досягаемости для наказания, равно как и для прощения, возможных в нашем мире. Он теперь будет отвечать за свои дела перед одним только Господом!

Глаза понтифика пришли в движение – медленно совершали они поворот в черепной коробке, словно вылепленной из воска. Вот взгляд сместился на Джерарди, затем – на Моретти. Оба монсеньора скроили мины, из коих понтифик заключил, что новость верна, и теперь уже с неумолимой твердостью воззрился на кардинала Феликса. Холодная усмешка чуть покривила щель его рта.

– Верньо мертв! – произнес папа как бы про себя, и наклонил голову, и пальцем правой руки стал мерно ударять по запястью левой, будто отбивая ритм похоронного марша. – Он мертв! Что ж, ему повезло! В этой жизни он избегнул худшего, нежели смерть; а вот как насчет жизни будущей, вечной – той, «где червь их не умирает и огонь не угасает» [254]? – На этих словах представитель святого Петра вновь усмехнулся. – Он мертв! Однако дела его живы, и сын, зачатый во грехе, жив и наверняка продолжит распространять пагубные свои книжки и статьи по миру, подстрекая непокорных к еще большим вольностям. Вот почему Церковь должна, несмотря на смерть Верньо, публично осудить его – это будет острастка для паствы. Ну а вы, кардинал Бонпре, подвергнетесь наказанию за то, что отпустили грех человеку, который в своем последнем обращении к верующим позволил себе обвинения и клевету в адрес Церкви. Особе вашего положения и репутации урок может показаться тяжким, но заслуженная кара, как известно, очищает дух, избавляя его от смирения, кое паче гордыни!

Кардинал в знак покорности склонил голову, но ничего не ответил.

Монсеньор Моретти сделал шаг к трону понтифика.

– Этот мальчик… – начал он.

Застывшее лицо папы несколько оживилось, будто теплая волна согрела мертвенные черты.

– Да, верно! Я чуть не забыл о нем! – воскликнул папа и добавил, обращаясь к кардиналу: – Где маленький нищий, взятый вами с улицы, живущий при вас и бывший свидетелем Руанского чуда?

До сих пор Мануэль стоял в сторонке, почти невидимый за алой камчатой портьерой, что ниспадала с потолка пышными складками и погружала угол комнаты в тень. При словах понтифика он выступил вперед и отчеканил:

– Вот он я!

Мануэль застыл перед папой, высоко держа свою белокурую голову, синие глаза лучились светом души и живого ума, не ведающего лукавства. И сморщенная мумия вдруг, будто под действием электрического механизма в груди своей, начала медленно подниматься на своем позлащенном троне. Из темных провалов дряхлые глаза глядели в глаза юные, ясные – и от напряжения то вспыхивали, то почти гасли, будто последние уголья догорающего пламени. Джерарди шагнул к Феликсу Бонпре.

– Господин кардинал, – заговорил он сурово, – почему вы загодя не научили вашего подопечного, как надобно вести себя при главе Церкви? Мальчик не преклонил колен перед святейшим отцом!

Кардинал хотел было ответить, но Мануэль остановил его взмахом руки.

– Я не преклоняю колен ни перед одним человеком, – заявил он. – Я это делаю только перед Господом! Ибо сказано: «И не называйте никого на земле отцом себе, ибо один у вас Отец, Который на небесах. И не называйте наставниками, ибо один у вас Наставник – Христос» [255]. Как же я могу, – Мануэль приблизился к скамеечке для ног Его святейшества, – называть тебя отцом или святым? Свят один лишь Господь!

Воцарилась тишина той же природы, что объяла всех в приемной после слов Мануэля; только сейчас эта тишина имела удвоенную насыщенность. Папа, вцепившись в подлокотники кресла, все-таки сумел встать в полный рост. Губы его тряслись.

– Откуда ты взялся, от кого произошел? – вопросил папа, резче обыкновенного проговаривая каждое слово.

– Это тайна моя! – отвечал Мануэль. – Кардинал принял меня, ни о чем не расспрашивая!

– Вот и новый пример его неблагоразумия, – изрек папа. – Однако мы не последуем примеру кардинала Феликса ни в этом деле, ни в каком другом! – заявил он и уточнил у Моретти: – Понимает ли этот отрок, что он приведен сюда как свидетель Руанского чуда?

– Я понимаю, что нахожусь здесь, дабы свидетельствовать Истину, – воскликнул Мануэль прежде, чем Моретти успел ответить его святейшеству. – Чудо вовсе не было чудом.

– Чудо не было чудом! – повторил папа, наконец-то сбрасывая мертвенную неподвижность. – Вы слышали, Доменико? – добавил он, обращаясь к Джерарди. – Не было никакого чуда!

– Чуда не было, – продолжал Мануэль твердым голосом. – Был закон Природы, который действовал в ладу с законом Господа, имя коему – Любовь! Увечный мальчик исцелился силой искренней молитвы, ибо разве не сказано: «Просите, и получите»? Только просьба должна быть искренней. Молитва должна быть свободной от эгоистических помышлений. Господь не отвечает на молитвы, за которые молящийся получает плату монетами. Никогда ни одно чудо не было сотворено за деньги! Все возможно, только если между творением и Творцом есть чистая любовь и чистая вера!

Иссохшее лицо папы исказилось от подавляемого раздражения.

– Он глумится над нами! – произнес папа. – Он выгораживает своего благодетеля, не понимая нашей власти – или же не ставя ее ни в грош!

– Как, разве ты сам не веруешь? – Мануэль одной ногой ступил на первую ступень трона и заглянул понтифику в глаза. – Ты не допускаешь мысли, что Господь отвечает на молитвы? Разве ты не молишься? Разве не понимаешь, что твое благополучие – нет, сама твоя жизнь – обеспечивается молитвами верующих? Как же ты можешь сомневаться, что кардинал Бонпре своей молитвой спас всего одну жизнь – жизнь ребенка? Да ведь твоя Церковь построена ради молитв – что, неужели не так? И не ты ли поддерживаешь этот порядок? Не ты ли требуешь «многословия» в молитвах, от коего остерегал Христос? Не ты ли призываешь людей молиться всех вместе, хотя Христос заповедал тем, кто в искренней вере последовал за Ним, молиться в уединении? И что же чудесного в том, что одна молитва, искренняя, бесхитростная, вознесенная к Господу ради увечного мальчика, была услышана и исполнена? Или тебе не дают покоя именно искренность и простота – среди фальши, суетности и корысти, среди кощунственных проклятий, которые должны пасть на головы врагов и смутить инакомыслящих, среди трусливых просьб о прощении для нераскаявшихся грешников?

Казалось, этот голос не может принадлежать человеческому существу – так чисто звенел