Наставник во Христе - Мария Корелли

ежегодной выставки в Риме. О, как он превозносил их, какое придавал им значение! Впрочем, ставить во главу угла собственные достижения вообще свойственно мужчинам. Когда же кто-нибудь брался обсудить картины Анжелы, Флориан улыбался снисходительно, как бы говоря: «Милая девочка! Она и впрямь недурно вышивает по канве!» Но так бывало, только если не присутствовала сама Анжела. При ней Флориан уверял собеседников, что донна Соврани «однажды потрясет весь мир своими полотнами». Весьма затруднительно было раскусить Флориана Варильо, ибо в нем подобострастная угодливость уживалась с себялюбием мощнейшей силы, которое, впрочем, достаточно широко распространено среди итальянцев. А что же Анжела? О, она гнала прочь не только подозрения и недовольство Флорианом, но даже тени этих эмоций; она работала, доверяясь чутью и проявляя терпение и самоконтроль, редкие для творцов обоего пола. Иногда она давала слабинку – вот как сейчас, когда услыхала от отца, что картина ее останется висеть в какой-нибудь галерее. Однако сила духа побуждала ее не останавливаться, а в плане перспектив положиться на Господа Бога. Потому-то слезы, вызванные резкой речью князя Соврани, не пролились, а высохли. Анжела полностью владела собой, когда вошел ее дядя Феликс – крайне взволнованный, с письмом в руке, в сопровождении Мануэля.

– Брат мой, случилось нечто невероятное, – заговорил кардинал. – Монсеньор Джерарди поздравляет меня с чудом, якобы совершенным мною в Руане, и велит как можно скорее явиться к Его святейшеству! Что это значит? Я никакой не чудотворец! Скорее всего, это розыгрыш, притом из тех, которые очень неприятны могущественным и влиятельным людям вроде Джерарди.

Князь Соврани взял у шурина письмо и прочел его в молчании.

– Я уже слышал про это. Странно, что ты ничего не знаешь, брат мой Феликс. Попытайся вспомнить – быть может, Джерарди все-таки имеет причины поздравлять тебя? Может быть, в Руане к тебе приводили какое-нибудь хворое дитя?

– Да, это было, – живо отвечал Бонпре. – В Руане я на двое суток останавливался в гостинице «Пуатье», и хозяйские дети привели ко мне увечного мальчика по имени Фабьен Дюсэ. По просьбе детей, а еще потому, что ведь это мой долг – по мере сил помогать страдальцам, – я возложил руки на темечко бедняги и помолился Господу об его исцелении.

– Прекрасно! Стало быть, это дитя исцелил Бог, – сухо произнес Пьетро Соврани. – Однако, если исцеление действительно произошло, нам следует признать, что Бог в редких случаях и впрямь внимает нашим многочисленным молитвам, хотя, как правило, они падают в глухонемую пустоту и ответом нам бывает вселенское молчание.

Кардинал устало опустился в кресло, подперши щеку ладонью.

– Не нравится мне это, – заговорил он. – Такое ощущение, будто для моей души приготовлена западня. Куда уж мне чудеса творить! Я могу лишь молиться.

– Почему ты думаешь, что на твою молитву не последовал ответ? – внезапно спросил Мануэль.

О том, что он в комнате, все как-то забыли – вот почему и князь, и Анжела, и кардинал вздрогнули, когда мальчик подал голос. С лицом бледным, но безмятежным стоял Мануэль, и кротость, присущая его взгляду, казалась в эту минуту глубже, чем когда-либо.

– И впрямь – почему? – произнес Пьетро Соврани, обращая суровый взор к Мануэлю и дивясь (как все и всегда дивились) ясности этих синих глаз и чистоте юного личика. – Видишь ли, fanciuollo mio [193], как правило, молитва – это пустое сотрясение воздуха; просьба, которая не будет выполнена.

– А не сам ли человек тому виной? – молвил Мануэль. – Не потому ли не воздается молящемуся, что вера его слаба, а намерения нечисты? Или, может быть, он слишком поглощен собой, слишком приземлен в желаниях, чтобы быть услышанным на Небесах? Когда ученики Христа не смогли исцелить отрока, а Христос это сделал с легкостью, Его спросили, почему Он сумел, а у них не получилось. И Христос ответил прямо: «По неверию вашему; ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете сей горе: “перейди отсюда туда”, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас» [194]. А у господина моего кардинала, по моему разумению, вера куда более велика, нежели горчичное зерно!

Все оторопели. Кардинал Бонпре пристально посмотрел на Мануэля.

– Ты ведь был при мне, мальчик мой, когда на коленях моих сидел бедняжка Фабьен, держа в ладошках мое Распятие, – заговорил он приглушенным голосом. – Ты все видел и все слышал. Что я делал? Что говорил?

– Ты держал Фабьена в объятиях, совсем как Христос, бывало, обнимал и благословлял малых детей, – отвечал Мануэль. – Ты молился, и вот твои слова: «Взгляни с состраданием на это дитя, о кроткий Царь и Учитель; Ты Сам был отроком, так сжалься, избави его от прискорбного увечья. В Твоей власти распрямить это искривленное тело и наполнить силой эти вялые мышцы, ибо Ты победил саму смерть и не существует для Тебя ничего невозможного».

Мануэль помолчал немного и продолжил:

– Так ты молился, мой господин кардинал, а когда Фабьен собрался уходить, ты еще сказал ему, что с радостью отдал бы жизнь свою, лишь бы Фабьен стал здоровым и крепким. Для красного словца так могли сказать и другие, но ты, мой господин, был искренен, ты говорил от сердца. И ты еще удивляешься, что Господь откликнулся на твою молитву?

Непривычные эмоции владели князем Соврани, пока звучал этот кроткий юный голосок. Самим своим присутствием найденыш шурина как бы наполнял пространство благодатью, так что князь, хотя и был скептиком и атеистом (в чем не отличался от других итальянцев нашего времени) и при других обстоятельствах с удовольствием раскритиковал бы Слово Христово, сиречь Священное Писание, сейчас медлил явить свой цинизм. Чувство, похожее на стыд, приказывало князю помалкивать. Кардинал же пришел в великое волнение. Его и раньше завораживал ореол истины, который всечасно окружал Мануэля; его сердце трогала особая манера найденыша произносить давно всем известные, без конца цитируемые фразы Божественного Спасителя так, чтобы они звучали бесхитростно и доходчиво. Но сейчас Мануэль продемонстрировал поразительную память – вслух воспроизвел молитву Бонпре над маленьким калекой. Да еще известие о чудесном исцелении Фабьена Дюсэ… Факты и эмоции захлестнули Бонпре, накрыли, как вал морской; разум его смутился, неоформленные мысли роились в голове, но высказать их кардинал не смел. Настойчивее других была смутная и пугающая идея о том, что его найденыш – на самом деле ангел: недаром же в его интонациях сквозят и кротость, и непререкаемость. Вспомнились кардиналу древние легенды об ангелах, которые посещали монахов-затворников и рассказывали им о том, сколь ценно время. Особенно живо