Наставник во Христе - Мария Корелли

всплыла в памяти притча о монахе Феликсе, который, потрясенный фразой «У Господа один день, как тысяча лет» [195], заснул в саду на закате, под птичье пение, а когда проснулся, обнаружил, что минул целый век. Воздействие фантастических впечатлений было таково, что зрение отказало кардиналу Бонпре: вставая с кресла, он, как слепой, вытянул вперед руки, но почувствовал головокружение и слабость в ногах и лишился сознания. Он упал бы, если бы не князь, который успел подхватить шурина. Анжела сбегала за водой и заботливо смочила дядюшке лоб, а Мануэль крепко сжал руку своего покровителя.

– Слишком долго он был в дороге, да еще переволновался, – заметил князь. – Постарел наш добрый Феликс, начал быстро уставать. На глазах угасает, бедняга.

– Нет, нет! – возразил Мануэль. – Об угасании и речи не идет. Кардинал гораздо бодрее, чем кажется. Он полон сил, он еще поживет!

На этих словах Бонпре открыл глаза и улыбнулся с видом блаженного умиротворения.

– Что это за напасть? – спросил он, заметив тревогу на лице Анжелы. – Я едва не предстал пред очи Господа нашего!

Бонпре умолк. Силы постепенно возвращались к нему: скоро он смог сесть прямо.

– Я вполне благополучен, – сказал он, пожимая ладошку Мануэля и вновь выпуская ее. – Довольно хлопотать, Анжела, это был всего лишь легкий обморок. Прости меня, брат, за то, что я вас всех так напугал; вышло глупо. Теперь насчет письма: я должен явиться в Ватикан и заверить Его святейшество, что к чуду не имею отношения. Я всего только прочел молитву, и при мне изувеченное маленькое тело не выправилось ни на йоту. Если мальчик действительно исцелился, то лишь милостью Господа, заступничеством Спасителя нашего Иисуса Христа, и это Его должны мы восславить и возблагодарить.

Бонпре поднялся на ноги, выпрямился в полный рост и замер – величественный, благородный старик, преображенный мыслью, которой не суждено обветшать, вдохновленный божественным светом. И Анжела, еще вся во власти страха за дядю, затрепетала сильнее, увидев его в сиянии безмятежности, и упала на колени, и прильнула к дядиной руке, омочив ее слезами. Бонпре наклонился и поднял племянницу.

– Почему ты плачешь, родная? – ласково спросил он. – Думаешь, я болен? Ничего подобного. Я здоров и силен и много еще смогу свершить на службе у Господа Бога. Пьетро, утешь нашу дорогую девочку! – Бонпре легонько подтолкнул Анжелу в отцовские объятия. – А мне нужно заняться делами; да, заняться делами! – повторил он как бы про себя. – Я чую беду! Но я взгляну ей в лицо, и, если будет на то воля Господня, я ее одолею! – Бонпре сверкнул глазами и добавил: – Я немедленно засяду за письмо к Джерарди, а завтра… завтра скажу свое слово!

– Не требуется ли тебе помощь, брат? – осведомился Пьетро Соврани (ореол воли и независимости, преобразивший шурина, заставил князя стряхнуть свой вечный скептицизм). – Ты устал с дороги, письмом могу заняться я.

– Нет, Пьетро! Я должен сам составить письмо, да еще продумать завтрашнюю речь перед Его святейшеством. – Бонпре умолк, а через минуту добавил: – Говорят, вести о так называемом чуде принес в Рим некто Клод Кезу, секретарь архиепископа Руанского. Я хотел бы сегодня же встретиться с этим человеком.

– Ты увидишь его завтра в Ватикане, – сказал князь с ноткой язвительности. – Он тебе еще надоест. Ох, Феликс, как же ты наивен! Разве ты не понимаешь, что затевается нечто вроде очной ставки для тебя и этого Кезу? Джерарди и иже с ним будут фиксировать каждый твой взгляд и жест и соображать, мог ли ты сговориться с архиепископом Руанским, не сфабриковано ли чудо исцеления вами в корыстных целях! Если ты сегодня встретишься с Клодом Кезу, это будет расценено как доказательство, что тайный план имел место!

Бледное лицо Бонпре вспыхнуло, но волна негодования схлынула столь же внезапно, как и явилась.

– Это правда, – просто сказал Бонпре. – Я и забыл, что всякое добро, свершенное в этом мире силой непостижимого Духа Христова, люди считают мошенническим трюком. Ведь и само Воскресение нашего Господа для некоторых – лишь результат сговора Его учеников. Об этом нужно помнить всегда. Я же не учел прискорбную слепоту нашего мира! «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» – вот какие слова должны мы повторять. Я сам напишу Джерарди; вы ведь не обидитесь, родные мои, если до завтра я не выйду из своих покоев? Для дум и молитв мне нужно остаться одному…

– Я тоже буду лишним, мой господин кардинал? – тихонько спросил Мануэль.

– Нет, только не ты! – улыбнулся Бонпре. – Только не ты! Без тебя одиночество сделается всеобъемлющим, а я этого не хочу. Идем!

Бонпре приподнял край тяжелой бархатной портьеры, за которой скрывалась дверь, пропустил вперед своего найденыша и медленно проследовал за ним.

Глава ХХ

В бельэтаже старинного особняка, что стоит на улице, которая сбегает прямо к Тибру, есть апартаменты, видимо некогда принадлежавшие важному «князю Церкви» (если использовать выражение, столь коробящее кардинала Бонпре). На эту мысль наводят библейские сюжеты ветхих гобеленов – за счет того, что зеленые оттенки в них преобладают, гобелены кажутся мхом, который от сырости появился на стенах, и усиливают общее впечатление меланхолии. Сей «салон», или зал для аудиенций, отлично подходит в качестве пристанища. Потолок здесь высокий, с росписью, с красно-золотым бордюром и парой картин большого формата; если подвергнуть их бережной очистке, пожалуй, будет явлена рука какого-нибудь старого мастера. Увы, при их теперешнем плачевном состоянии разглядеть можно разве только смутно очерченные фигуры. Апартаменты эти предназначены не для проживания, а для ведения дел, и именно этим занимался монсеньор Джерарди, когда наезжал в город. О, это был один из умнейших, проницательнейших, беспринципнейших людей; один из тех, для кого Вера – не более чем способ сколачивать капитал и подбираться к власти. Едва ли нашлась бы в мире католическая община, в которой Джерарди не имел бы своего «интереса»; особенно же плотно занимался он «святыми местами» – для сего духовного лица они были все равно что фирмы для биржевого спекулянта. Джерарди отличался осторожностью, осмотрительностью и расчетливостью с юных лет – с тех самых пор, когда, последний отпрыск мужского пола в роду, он поступил в один из лучших университетов, дабы затем начать карьеру на духовном поприще. Человек начитанный и осведомленный, Джерарди получал сведения обо всех общественных движениях, хоть религиозных, хоть социальных, где бы они ни возникали, и каждое из них рассматривал как нечто вроде очередного нуля, прибавленного к сумме на его банковском счете. Например, Джерарди являлся «акционером» Лурдского санктуария