Балканы - Даниил Сергеевич Калинин

Кусты, расположенные чуть позади — и также немного в стороне от часового.

Ножны падают с характерным шорохом и даже треском веток; германец отзывается злобным и явно испуганным ругательством… После чего делает все же несколько шагов к точке падения — наконец-то показавшись в поле моего зрения.

Более того, фриц достает ручной динамо-фонарик, перехватив ствол винтовки в левую руку. Раздается характерное жужжание крошечной динамо-машины — и кусты освещает тусклый и небольшой луч желтого света… Сейчас все внимание часового устремлено к желтому пятнышку фонарного света, шарящему по земле, он отвернут от меня спиной — и до противника остается метров двадцать, не больше.

Нужно решаться…

И я решаюсь, отчаянным рывком вскочив на ноги!

Глава 22

Десять секунд.

В школе я бегал тридцатиметровку за десять секунд… Далеко не лучший результат.

Но сейчас я не в школе, хотя и дистанция — всего-то двадцать метров.

Двадцать метров — определяющие, жить мне, или нет.

Погибнет моя группа, обнаруженная фрицами — или мы все-таки выполним задание…

С учетом рывка, мне требуется секунд семь-восемь, чтобы добежать до немца — и сбить его с ног прежде, чем он успеет выстрелить и поднять тревогу. Часовому же… Одна секунда, чтобы развернуться ко мне, и выпустить фонарик из руки. Вторая — чтобы перехватить винтовку обеими руками, и нашарить указательным пальцем спусковой крючок… Если он решится поднять шум и погибнуть, ему хватит трех секунд — ибо на третью караульный пальнет, пусть даже и в воздух.

Но если он рискнет встретить меня выстрелом — то еще секунда вскинуть приклад винтаря к плечу. Следующая — чтобы прицелиться…

И еще одна, чтобы нажать на спуск.

Я все равно не успею.

Возможно ли, чтобы все эти мысли пролетели в моей голове табуном испуганных лошадей — пока ноги мои впечатываются в землю, а я рвусь вперед изо всех сил, как никогда в жизни⁈ Но время словно изменило свой ход, словно замедлилось; я бегу слишком медленно, будто ползу, будто невидимые оковы сдерживают меня… И все равно отчаянно рвусь вперед!

Однако и немец… Немец медлит. Не услышал шуршание одежды, когда я поднимался с места — и звука моих шагов? Или же наоборот, услышал отчетливо — и ужас осознания, и близкого конца накрыл его, парализовав тело на пару столь драгоценных сейчас секунд⁈

Но вот он разворачивается ко мне, и фонарик летит наземь.

Раз…

Вот перехватывает винтарь обеими руками — одновременно с тем вскидывая винтарь к плечу.

Два…

Вот палец — мне кажется, что я вижу, как он дрожит! — ложится на спусковой крючок.

Три… Время вышло.

— Хальт! Нихт шиссен!

Голос Игоря раздается снизу — и властный офицерский окрик сбивает часового с толку, даруя мне последнюю секунду форы.

Господи, помоги!

— А-а-а-а!!!

Оказавшись рядом с немцем — едва ли не у ружейного дула! — я прыгаю вперед. Отчаянным, яростным рывком прыгаю с разбега — чтобы врезаться грудью в направленный в меня ствол винтовки, от удара вылетевшей из рук фрица… Караульный так и не успел нажать на спуск — а мгновением спустя он валится наземь, сбитый моим телом в прыжке!

Но мама дорогая, как же больно в груди… Сам ведь и напоролся на ружейный ствол! А был бы к нему пристегнут штык-нож — и нанизался бы я, как жук на иголку любителя мертвых насекомых… Странно даже, что в карауле без штыка — разве что «тыловой» объект, а не передовая?

— Лайзе!!!

Вдавив лезвие трофейного ножа в горло часового, я требую, чтобы немчик затих — повторив заученное Извольским слово. Под наточенной до бритвенной остроты сталью (казаки постарались!) проступила тонкая струйка крови — и караульный это почуял… Почуял свою кровь.

Могу себе только представить, насколько ему сейчас страшно… И как запах собственной крови ломает волю к сопротивлению.

— Игорь, быстрее! Я взял его!

Но подпоручик, как и урядник, виновато сопящий и пунцовый от стыда, уже подбежали к нам. И в отличие от казака, Извольский возбужден и азартен — пока все происходящее воспринимается им, как главное в жизни приключение, за которым гарантированно последуют награды! И это так, совершенно точно так — при условии, что мы все-таки выживем. Что не подняли лишнего шума и выполним задание, что не попадем в плен при отходе…

Как же все-таки много этих «условий»!

— Игорь, как можно скорее уточни расположение батарей — и коновязей артиллеристов, а также где расположены снарядные погреба… Сколько отсюда до ближайшего караульного поста — и как давно его проверял разводящий?

Сосредоточенный подпоручик энергично кивнул в ответ — и принялся негромко, быстро переводить мои вопросы… Но часовой лишь что-то жалобно промямлил — едва ли не плача промямлил, упомянув что-то о «камерадах». После чего Извольский отрицательно покачал головой:

— Говорит, что мы все равно его убьем. И пусть он лучше умрет, чем подведет своих товарищей.

— Угум… Василий, прижми-ка штык к его яйцам — самым острием.

Напряженный, вновь побледневший урядник явно не хотел выполнять это поручение — но под моим взглядом потупился, и достал клинок из ножен… Зольдат испуганно охнул; быть может, он даже хотел закричать — но тут лезвие моего ножа надавило на горло еще сильнее:

— Игорь, переведи ему, что я гарантирую жизнь, если он все честно расскажет. Тогда мы забьем кляп ему в рот, стянем руки собственным ремнем, свяжем ноги — и отнесем в заросли пшеницы. Так его найдут лишь утром, при свете солнца… И никто не узнает, что именно он выдал положение батареи. Но если будет упрямится… То умрет здесь и сейчас. И умрет уже не мужчиной.

Извольскому также претит происходящее — в глазах его читается явное осуждение. Чистоплюи хреновы! Я же не бабу на троих разложил — я должен получить жизненно важные для нас сведения! Что же, мой взгляд оказался достаточно красноречив — помолчав секунду, подпоручик принялся переводить… Часовой размышлял недолго — урядник совершенно случайно надавил на клинок, и острие штыка едва-едва прорезало штаны. Но этого хватило, чтобы немец быстро закивал — и запел соловьем…

— На холмах действительно стоят две батареи тяжелых корпусных гаубиц, по четыре орудия в каждой. Но стоят они на обратных скатах, неуязвимые для нашего артогня… Ближайший караульный пост метрах в трехсот от нас, коновязи и палатки с артиллеристами — также на