О моем перерождении в сына крестьянского 3 - Анатолий Михайлович Нейтак

и шиворот-навыворот, а в итоге ключом для понимания стал продемонстрированный (тоже иллюзией) образ травления. Как в плотном, но тонком листе чернила, алхимически заряженные, проедают соответствующие тексту канальцы-точки-щёлочки — и как сквозь это просачивается ещё одна порция чернил, уже обычных. Там и только там, где чернила-как-кислота проели лист насквозь. — Ты всё-таки понял и сделал всё правильно. Простые чары, не так ли?

— Да.

— А ты не верил.

— Ну… не совсем. Мало ли какой у тебя класс, староста…

— Да какой бы ни был. Уж чары первого-второго кругов маг со ступенью выше пятидесятой может повторить вне зависимости от того, к какой школе они относятся.

— Не всегда.

— Ну да, не всегда. Я знаю целительницу, которая не может творить чары некромантии вообще и никак, из-за классовых ограничений. Но если ничего такого нет, то Кружево Словес с его обратной версией может выучить и барьерщик, и призыватель, и воплотитель — кто угодно. Да, для Сотрясателя это будет чуть ли не ювелирной работой, но никаких принципиальных запретов. И тем паче Кружево Словес может выучить иллюзионист, любой. Профильные чары всё-таки.

— А откуда ты узнал базовые принципы работы с иллюзиями?

— Тут секрета нет. Через наблюдение и размышление.

— Вот так просто?

— А зачем усложнять? Ты ведь тоже Наблюдатель, как я — значит, должен иметь на грани прозрения немалые значения. Воспринимать мир не только чувствами тела, но и чувствами духа. А иллюзия в своей основе — штука очень простая. Смотришь, как выглядит какая-нибудь вещь, запоминаешь это, ну и потом повторяешь то же самое с помощью маны…

Я воспроизвёл плотную иллюзию обычной деревянной ложки, из тех, какие были в ходу в Малых Горках. Но нарочно разложил процесс на этапы: сперва сплёл основной контур, как будто моделируя эту ложку в 3D-редакторе — этакий стеклянистый прообраз. Затем наложил на осязаемую форму текстуру дерева и его цвет. Затем добавил к этому запах липовой древесины, вес, следы грубой шлифовки.

— … Потом вносишь в запомнившееся изменения…

Шлифовка из грубой стала тонкой, само дерево приобрело следы морения, изменив цвет, плотность и твёрдость, обзавелось несложным, но весьма тонким выжженным узором. Почти такой же ложкой — или очень на неё похожей — я некогда трапезовал впервые по прибытии в Столицу моей второй родины.

— … Пробуешь воспроизводить подвижное…

Ложка внезапно изогнулась, «отрастила руки и ноги», а также глаза на стебельках и плотно сжатый рот. Вывернулась из моих пальцев, шлёпнулась на стол. Погрозила мне кулачком, огляделась, подскочила к чернильнице и «окунула» в неё одну из рук. В несколько стремительных движений нарисовала на чистом листе бумаги маленький стилизованный пруд с парой кувшинок и камышами по периметру, который тут же стал почти настоящим. Ложка оглянулась на меня, ещё раз погрозила кулачком, булькнула в этот пруд и ушла ко дну уже в виде живого рака. После чего пруд выцвел до сине-белого рисунка, замер, сократился в точку и исчез, как не бывало.

Сахт-Нирар смотрел на всё это представление — не то кукольное, не то мультяшное — с таким видом, словно старался запечатлеть каждую деталь до точки.

— … И так от простого к сложному, шаг за шагом. Когда я выбирал класс, то двинулся по самому лёгкому пути. Ремесленником не стать без доступа к материалам и инструментам, не говоря уже о знании, что и как надо делать; практиковать целительство или менталистику в одиночку невозможно… а вот с иллюзиями всё предельно просто: смотри да повторяй. Для самоучки — самое то.

— Самоучки?

— Ну да. А что, по мне не видно, что я из гриннейских простокровок?

— Мне нелегко понимать тонкие детали в человеческой внешности, — сознался Сахт-Нирар с неким усилием, словно признавая постыдное. — Я их вижу, но просто видеть мало. Нужна практика.

— Ну, это верно, — легко согласился я. — Я вот тоже легко отличу полулюда трибы Волка от того, кто, скажем, из триб Сокола, Эйпов или Лис. Но отличать одних Волков от других мне так же нелегко, как, должно быть, тебе опознавать, какой именно гриннеец перед тобой. Хотя гриннейца с имперцем или тем же зальмарцем ты едва ли перепутаешь.

Кот кивнул:

— Да. Именно так всё и есть. Хотя вот я заметил, что у родовитых людей признаки породы обычно выражаются в ярких, приметных оттенках. Если у них глаза зелёные, то чисто зелёные, такие, что никак не спутаешь с серыми или карими. Если волосы оранжевые, то прям огненные, а не тусклые, на грани не то с коричневыми, не то с бурыми. А у тебя, староста… кхем…

— Да что ты всё староста, староста… зови Вейлифом. Имя у меня, кстати, тоже самое простецкое, но тем лучше оно тут, в университете, выделяется на общем фоне.

Истинно так! По гриннейским меркам Вейлиф — примерно как для русского уха Никита или Борис. А в родах (не важно, магических, воинских или смешанных, что хоть редко, но тоже попадаются) обычно в ходу именования с некой претензией: как Александр, Владимир, Гостомысл или Ярослав. Ну или, если речь о женщинах, — Ольга, Василиса, Светлана. Есть имена, имеющие хождение лишь в конкретном роду, образованные от почётных прозвищ, передаваемые по наследству. Анаграмматические имена тоже попадаются — в этом плане, нарекая Филвея с Альтеей, я скорее следовал традиции, чем спорил с нею.

Вдвойне следовал, потому что чаще всего анаграмматические имена призваны — одновременно — как почтить память предка-основателя, так и уйти от звучания его излишне простонародного имени.

— Ты дозволяешь мне использовать имя? — спросил Сахт-Нирар, снова напрягаясь, но уже на иной манер. Тоже ожидание, но с обратным знаком.

— Это не дозволение. Это пожелание. Я не особо много знаю о том, каковы ваши обычаи; кроме того, едва ли обычаи полулюдей вообще и твоей трибы в частности имеют власть в этих стенах, — я обвёл руками интерьер библиотеки. — Я не особо рад, что меня сделали старостой, знаешь ли. И хотя я намерен исполнять эти навязанные обязанности честно, обращение по должности всё равно раздражает. Слегка. Поэтому да: я бы предпочёл слышать вместо этого своё имя. Или хотя бы нейтральное обращение, такое, как «равный».

— Но мы не равны.

— Никто не равен. Но всегда можно найти точку зрения, с которой двое будут почти равны. Взять хотя бы нас с тобой. Да, ты отстаёшь на пару ступеней — но это ступени одного десятка. Да, мы из разных видов — но оба первогодки в одной группе, оба иллюзионисты, оба мужчины, и это не конец списка.

— Довольно настойчиво, Вейлиф.

Я