Вампиры. Происхождение и воскрешение. От фольклора до графа Дракулы - Кристофер Фрейлинг

двойника. Циничный Лотар (в критической дискуссии, с которой начинается рассказ) связывает подобные рассказы о вампирах с писателями, которые «на миг ослепляют взятым взаймы светом». У Гофмана Серапион – сумасшедший аристократ, который отрезал себя от общества и жил отшельником, сочиняя фантастические рассказы, отличающиеся проницательностью и реализмом. Серапионовы братья периодически встречаются, рассказывают истории и оценивают друг друга по этому критерию. Принцип «серапионизма», которого должны были придерживаться все Братья, включал в себя убедительный рассказ о паранормальных явлениях и следующую за этим дискуссию. Мелодраматические истории о вампирах, по мнению Лотара, относятся к более «очевидному» типу ужасов, где различные готические атрибуты демонстрируют все как есть и тем самым отвлекают внимание от «идеи предмета», которая, как считал Гофман, была гораздо более пугающей.

«Аврелия» была создана в самый творческий период жизни Гофмана (за два года до его смерти от сифилиса) и в «Серапионовых братьях» располагается между его лучшими и наиболее известными работами. Этот рассказ может относиться к числу тех, которые, по словам критика Е. Ф. Блайлера, были «написаны наспех, в условиях нехватки времени, чтобы оплатить дорогие вина или счета в таверне»,

но в контексте сложной дискуссии, которая ей предшествует, «Аврелии» удается объединить готические атрибуты с «серапионизмом» (несмотря на возражения Лотара), и, таким образом, она заслуживает места здесь. Долгое время рассказ было трудно найти на английском языке. Этот перевод взят из викторианского сборника сказок Гофмана.[15]

«Удивительно, – сказал Сильвестр, – что, если я не ошибаюсь, еще один великий писатель появился по ту сторону пролива примерно в то же время, что и Вальтер Скотт, и произвел на свет труды столь же великолепные и блистательные, хоть и в ином русле. Я имею в виду лорда Байрона. Но в нем господствует склонность к мрачному, таинственному и ужасному; я не стал читать его «Вампира», поскольку от одной лишь мысли о вампирах у меня кровь стынет в жилах. Насколько я понял, вампир является живым трупом, сосущим кровь живых».

«Хо! хо! – со смехом вскричал Лотар, – такой писатель, как вы, мой дорогой друг Сильвестр, конечно же, счел необходимым более или менее глубоко погрузиться во все, что связано с магией, ведьмами, колдовством, зачарованием и прочими дьявольскими кознями, так как вам это нужно для работы, и отчасти является вашей визитной карточкой. Должен полагать, что вы стали изучать эту тему с намерением извлечь из нее некоторый личный опыт. Касательно же вампиризма – чтобы вы поняли, как хорошо я сведущ в этом деле – назову вам один прелестный трактат, чтобы вы могли углубиться в сей темный предмет. Полное название этой книжицы звучит так: «Мастер Михаэль Ранфт (священник из Небры), трактат о грызущих и сосущих мертвецах из гробов, где подробно раскрывается и описывается истинная природа венгерских вампиров и упырей, а также рассмотрены и подвергнуты критике все предыдущие труды на эту тему». Заглавие само по себе убедит вас в том, с каким тщанием написан этот трактат; из него вы узнаете, что вампир есть ничто иное, как проклятое создание, что позволяет похоронить себя, словно покойника, а затем поднимается из могилы и высасывает кровь людей, пока те спят. Последние, в свою очередь, также становятся вампирами. Так что, согласно венгерским преданиям, цитаты из которых приводит магистр, жители целых поселений превращались в вампиров самого отвратительного рода. Чтобы обезвредить такого вампира, потребно выкопать его из могилы, пронзить колом сердце, а тело сжечь дотла. Эти чудовищные создания редко являются в своем истинном виде, скрываясь под иной личиной. Помнится мне, один офицер писал из Белграда знаменитому доктору в Лейпциг касательно истинной природы вампиров следующее: «Случилось так, что в селе, называемом Кинклина, двух братьев изводил вампир, и один из них караулил ночью, пока спал его брат. Тот, что бодрствовал, увидел, как в дверь вошло нечто, напоминавшее собаку, сбежавшую, едва он на него прикрикнул. Наконец, в одну из ночей уснули оба брата, и вампир укусил одного пониже правого уха, высосав кровь и оставив красные отметины на шее, отчего тот через три дня скончался. В заключение, – писал офицер, – поскольку сельские жители считают это явление сверхъестественным, я осмелюсь спросить вас, считаете ли вы, что причиной его служит вмешательство симпатических, дьявольских или мистических сущностей. И остаюсь, с большим уважением к вам… и т. д.» Берите пример с этого пытливого умом офицера. Кстати, я только что вспомнил, как его звали. Он был приписан к полку князя Александра, Сигизмунда Александра Фридриха фон Коттвица. В то время военный ум был довольно искушен в вопросах вампиризма. Магистр Ранфт в своей книге приводит официальное заявление военного хирурга, адресованное двум его офицерам – собратьям по полку, касающееся обнаружения и уничтожения вампира. В заявлении этом, между прочим, содержится следующий пассаж: «Поскольку в связи с предыдущими обстоятельствами они заключили, что перед ними, несомненно, был вампир, они пронзили его сердце колом, после чего он отчетливо захрипел, испустив значительное количество крови». Как интересно и поучительно, не правда ли?

«Вся писанина этого магистра Ранфта, – ответил Сильвестр, – несомненно, может и является абсурдной и даже безумной, но в то же время, если мы и дальше продолжим говорить о вампиризме, не принимая во внимание то, как с ним справиться, определенно, это одно из самых ужасных и кошмарных явлений, из всех, что только можно вообразить. Не могу представить ничего более жуткого и омерзительного».

«И все же, – сказал Киприан, – оно способно принести плоды в руках наделенного воображением автора, обладающего некоей долей поэтической деликатности, способной вызвать в нас чувство глубокого благоговейного страха, что глубоко укрыто в наших сердцах, когда электрический импульс незримого мира духов заставляет нашу душу содрогаться, что до известной степени может быть весьма неприятно. Достаточная доля поэтической деликатности со стороны автора способна сделать пугающий предмет менее отвратительным, поскольку обычно в нем есть нечто, настолько противоречащее здравому смыслу, что он не впечатляет нас так, как если бы существовал в действительности. Почему бы писателю не воспользоваться средствами страха, ужаса и кошмара, если даже некто малодушный не способен их выдержать? Разве стоит отказываться от хорошего мяса за столом, если среди гостей найдутся те, чей желудок слишком слаб, и те, что страдают расстройством пищеварения?»

«Мой дорогой мечтательный Киприан, – ответил Теодор, – тебе нет нужды оправдывать все ужасное. Всем нам известно, как искусно великие писатели способны проникать в самые глубины наших сердец, используя подобные средства. Достаточно вспомнить Шекспира. Более того, кто, как не наш славный Тик столь умело использовал их во множестве своих сказок? И