Вампиры. Происхождение и воскрешение. От фольклора до графа Дракулы - Кристофер Фрейлинг

радостью Аврелия выслушала его признание, зажгло в нем свет яркой надежды. Через несколько минут баронесса пришла в себя, и казалось, не имея ни малейшего понятия о случившемся, поблагодарила графа за предложение надолго остаться в его замке, сказав, что с великой радостью забудет о том, как несправедливо обошелся с ней его отец.

Так все в доме и делах графа переменилось, и он едва мог верить, что судьба преподнесла ему дар в виде единственной в мире женщины, что будучи горячо любимой и обожаемой, способна вознести его к высочайшим вершинам счастья.

В том, как держалась баронесса, мало что переменилось. Она оставалась столь же молчаливой, угрюмой, замкнутой в себе, но при случае демонстрировала легкую перемену настроения и сердечную склонность к любому невинному развлечению. Граф привык к мертвенной бледности ее лица, к опутавшей его паутине глубоких морщин и тому, как похожа она была на призрака, но все это он приписывал ее слабому здоровью и до некоторой степени склонности к мрачной романтике. Слуги часто говорили ему, что она выходит на прогулки по ночам, направляясь через парк к кладбищу. Будучи весьма расстроенным тем, что отцовские предрассудки так сильно на него повлияли, он не желал даже слушать искренних советов дядюшки преодолеть охватившее его чувство и разорвать отношения, что рано или поздно станут причиной его гибели.

Полностью уверенный в чистосердечной любви Аврелии, он просил ее руки, и можно представить, с какой радостью баронесса одобрила их помолвку, благодаря которой она купалась в роскоши после унизительной бедности. Бледность и странное выражение лица, свидетельствовавшее о неодолимой внутренней боли или тревоге, покинули Аврелию. Блаженством любви лучились ее глаза, и розами расцвели ее щеки.

Наутро в день свадьбы ужасное событие разрушило надежды графа. Баронессу нашли мертвой, лежащей ничком недалеко от кладбища, и когда граф, проснувшись, смотрел в окно, блаженствуя от обретенного счастья, ее тело несли в замок. Он предположил, что с ней случился очередной припадок, но все попытки вернуть ее к жизни были безуспешными. Она была мертва. Аврелия, вместо того чтобы дать волю отчаянному горю после такого удара, была ошеломлена и не проронила ни слезинки, словно скованная параличом.

Граф был весьма обеспокоен ее состоянием и как можно осторожнее и ласковее напомнил ей, что теперь, когда она осиротела, следует отбросить общественные условности, и важнее всего в данных обстоятельствах поторопиться со свадьбой, несмотря на смерть ее матери. Бросившись в объятия графа, Аврелия разрыдалась и сквозь слезы, что струились по ее щекам, ответила со всей возможной искренностью и настойчивостью:

«Да, да! Ради всего святого! Ради спасения моей души – да!»

Граф заключил, что столь бурному всплеску чувств она обязана горьким осознанием того, что ей, осиротевшей, некуда будет пойти, если она не останется в замке. Он приложил все усилия, чтобы найти почтенную матрону, согласную сопровождать ее, и через несколько недель свадьбу должны были сыграть снова. На сей раз ничто не помешало задуманному, и счастье увенчало Аврелию и Ипполита. Однако все эти дни Аврелия пребывала в необычно напряженном и взволнованном состоянии. Она не горевала о матери, но беспрестанно, безостановочно была мучима неким внутренним страхом. Посреди самой сладостной из любовных речей она внезапно сжимала графа в объятиях, мертвенно бледная, будто объятая внезапным приступом ужаса – как если бы изо всех сил пыталась противиться некой чужеродной силе, грозившей погубить ее – и кричала: «О нет, нет! Никогда, никогда!» Но после свадьбы это странное, терзающее волнение покинуло ее, и тягость ужасного внутреннего напряжения и беспокойства, по всей видимости, исчезла.

Граф подозревал, что некая зловещая тайна таится за муками, снедавшими внутреннее существо Аврелии, но должным образом заключил, что будет немилосердно и бесчувственно расспрашивать ее в таком состоянии; сама же она избегала говорить об этом. Впрочем, настало время, когда он подумал, что может осторожно намекнуть ей на то, чтобы поделиться с ним причиной ее необычного душевного состояния. Она сразу ответила, что с удовольствием раскроет душу своему возлюбленному супругу. С великим удивлением он узнал, что за тревогами, терзавшими ее разум, таился омерзительный образ жизни, который вела ее мать.

«Может ли быть что-либо ужаснее, – сказала она, – чем ненависть, презрение и отвращение, питаемое к собственной матери?»

Так выяснилось, что предрассудки его отца и дядюшки оказались небеспочвенными, и баронесса умышленно обманула его. Он признался самому себе – и не скрывал этого – что лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств баронесса умерла именно утром в день его свадьбы. Но Аврелия призналась, что с тех пор как умерла ее мать, ей не давали покоя мрачные, жуткие кошмары и она не могла избавиться от мысли о том, что мать восстанет из могилы и вырвет ее из объятий мужа, обрекая на гибель.

Она сказала, что смутно помнит, как однажды утром, когда она была совсем маленькой, проснулась от страшного шума в доме.

Открывались и хлопали двери; в смятении кричали чужие голоса. Наконец все стихло; кормилица взяла ее на руки и отнесла в большую залу, где собралось множество людей, а человек, что часто играл с ней и угощал ее сладостями, лежал, распростертый на длинном столе. Она всегда называла этого человека «папа» и протягивала к нему ручки, желая его поцеловать. Но его губы, прежде такие теплые, были холодны, будто лед, и Аврелия разразилась безудержным плачем, сама не зная почему. Кормилица унесла ее в чужой дом, где она провела довольно много времени, пока не появилась дама и не увезла ее в карете. То была ее мать, что вскоре отправилась с ней в столицу.

Когда Аврелии должно было исполниться шестнадцать, в их дом пришел мужчина, которого ее мать приняла радостно и весьма доверительно, словно близкого старого друга. Он стал появляться у них все чаще и чаще, и вскоре образ жизни баронессы разительно переменился к лучшему. Вместо жалкого, нищего существования в мансарде впроголодь в заношенных платьях она сняла квартиру в самом модном квартале, стала носить изящные платья, и каждый день на ее столе были самые изысканные блюда и вина (теперь чужак столовался у нее ежедневно), и она предавалась всем светским забавам, какие только могла предложить столица.

На Аврелию подобная перемена положения ее матери (очевидно, что та была обязана всем одному лишь незнакомцу) никоим образом не повлияла. Мать запирала ее в комнате наверху, после чего удалялась развлекаться в компании незнакомца, и жизнь ее была так же несчастна, как и прежде. Этому человеку было около сорока лет, но он был свеж лицом и