Вампиры. Происхождение и воскрешение. От фольклора до графа Дракулы - Кристофер Фрейлинг

как точно он подмечает: «В этих вымышленных историях горе не способно достичь мира, прежде чем его лучи не разложатся на цвета призмой», и мне следует предположить, что в таком случае они станут терпимыми для глаз, и даже несколько ослабнут.

«Мы уже часто говорили, – сказал Лотар, – об этом гениальнейшем писателе, признание которого, со всем его величайшим мастерством и разнообразием, станет делом будущего, пока блуждающие огоньки стремительно вспыхивают в нашем кругу и, на миг ослепив нас взятым взаймы светом, столь же быстро исчезают во тьме. В целом я верю, что средства, волнующие воображение, могут быть весьма простыми, и часто причина нашего страха кроется не в самом предмете, а в идее предмета. К примеру, Клейст мог не только «погрузиться» в вышеупомянутый ящик с призмой, но и наносить краски с мощью и гениальностью совершенного мастера. Ему не было нужды поднимать вампира из могилы».

«Наша беседа о вампиризме, – сказал Киприан, – напомнила мне одну жуткую историю, которую я или где-то прочел, или услышал когда-то очень давно. Думаю, что все-таки слышал, поскольку я вспомнил, как рассказчик утверждал, что все события правдивы, и упоминал и фамилию семейства, и усадьбу, где все произошло. Но если вам известно, что история эта выходила в печати, прошу, прервите мой рассказ, поскольку нет ничего скучнее, чем говорить людям о том, что им уже давно известно».

«Видится мне, – подхватил Оттмар, – что вы собираетесь поделиться с нами чем-то необычайно ужасным и чудовищным. Но помните святого Серапиона и будьте немногословны, так как Винценц следующий; я вижу, с каким нетерпением он хочет прочитать нам свой обещанный рассказ».

«Тише! Тише! – шикнул Винценц. – Не могу представить ничего лучше, чем мрачный фон, набросанный Киприаном для персонажей моей истории, прописанных яркими, пестрыми и, несомненно, безмерно хлопотливыми. Так что приступайте, мой Киприан, и будьте столь же мрачным, столь пугающим и ужасным, сколь сам вампирический лорд Байрон, хоть я ничего о нем и не знаю, так как не читал из него ни строчки».

* * *

Граф Ипполит (начал Киприан) только что вернулся из длительного путешествия, чтобы получить наследство, завещанное ему недавно скончавшимся отцом. Их родовое поместье стояло в прекраснейшем и пленительнейшем краю из всех возможных, и доход от имения был достаточным, чтобы не жалеть средств на его благоустройство. Все особенно приятное глазу и приличное, что прельщало графа в архитектуре и садоводстве во время его путешествий, особенно в Англии, он собирался воспроизвести в своих владениях. Архитекторы, садовники и работники всех мастей прибыли туда по его указанию, и без промедления началась полная перестройка поместья, где раскинулся обширный парк невероятных размеров, на землях которого стояли церковь, дом пастора и кладбище. Граф, обладавший всеми необходимыми знаниями, лично следил за тем, как ведутся работы, отдавшись делу душой и телом; так промелькнул год, и он даже не подумал последовать совету старого дядюшки и выйти в столичный высший свет, прельстив своим светлым обликом юных дам, чтобы прекраснейшая, достойнейшая и благороднейшая из них могла стать его женой. Как-то утром, когда он сидел за своим чертежным столом, набрасывая план новой постройки, объявили о том, что одна престарелая баронесса, дальняя родственница его отца, желает навестить его. Услышав ее имя, Ипполит вспомнил, что отец всегда отзывался о ней в высшей степени негодующе, нет – с совершеннейшим отвращением, и часто предупреждал тех, кто с ней сближался, держаться от нее подальше, не объясняя, какими опасностями грозит ее общество. Если его начинали расспрашивать с пристрастием, он отвечал, что есть вещи, о которых лучше не говорить. Достоверно было известно, что в столице ходили слухи о примечательном и беспрецедентном судебном процессе, в котором была замешана графиня, в результате чего она разошлась с мужем, была изгнана из дома, находившегося в землях весьма отдаленных, и тому, что она избежала дальнейших последствий, была обязана лишь терпению самого князя. Ипполит с огорчением и неприязнью воспринял известие о том, что к нему едет персона, столь ненавистная для его отца, хоть и не знал, в чем крылась причина той ненависти. Но законы гостеприимства, что в сельской местности куда строже, чем в городах, обязывали его принять ее.

Еще никогда чей-либо облик, не будучи безобразным в прямом смысле этого слова, не производил столь неприязненного впечатления на графа, как внешность этой баронессы. Войдя, она уставилась на него пронзительными, горящими глазами, но затем опустила их, едва ли не с чрезмерной скромностью извиняясь за свое прибытие. Она скорбела о том, что его отец под влиянием предрассудков, порожденных клеветой ее врагов, смертельно ненавидел ее, и хотя в своей глубочайшей бедности она почти голодала, он ни разу не помог ей и не поддержал ее. По ее словам, она неожиданно получила небольшую сумму денег, что позволило ей покинуть столицу и отправиться в небольшой городок неподалеку. Однако по пути она не смогла избежать соблазна увидеть сына человека, к которому, несмотря на его непримиримую ненависть к ней, питала глубочайшее уважение. Слова ее звучали так искренне, что тронули графа; и тронули еще глубже, когда он перевел свой взгляд с ее отвратительного лица на прелестное создание, что стояло рядом с ней. Баронесса умолкла, но граф, казалось, не заметил этого. Он не проронил ни слова. Она попросила прощения за то, что, смутившись, забыла представить свою спутницу, объяснив, что перед ним ее дочь, Аврелия. Тогда граф обрел дар речи и, покраснев до ушей, с горячностью, свойственной сраженным любовью молодым людям, просил баронессу позволить ему в некоторой степени искупить недобросовестность отца – следствие недоразумения – и, оказав ему честь, погостить у него подольше. Свое радушное предложение он подкрепил рукопожатием, но слова и дыхание застыли на его губах, как и кровь в его жилах. Ладонь его словно сжали в тисках холодные, закоченелые, будто у покойника пальцы, и высокая, костлявая баронесса, уставившаяся на него застывшим, словно невидящим взглядом, в своем цветастом нарядном платье показалась ему разряженным трупом.

«Боже правый! В столь неугодный час! – вскричала Аврелия, и нежным голосом, проникавшим в самое сердце, сетовала на судорожные припадки, которым была подвержена ее мать; впрочем, обычно они вскоре разрешались, не требуя никаких дополнительных мер.

Ипполит не без труда освободился от хватки баронессы, и вся сияющая полнота жизни и сладость любви вернулись к нему, едва он горячо припал губами к ручке Аврелии. Хоть он уже почти достиг мужской зрелости, впервые с такой силой он ощутил страсть и не сумел скрыть своих чувств; то, с какой простой, почти детской