Интервью на разворот. Рассказы - Николай Юрьевич Свистунов

– Кто хоть такой? – голос возле уха его испугал. Голос незнакомца показался знакомым.

– Да, так, бухало.

– За что взяли-то?

– Командир, шёл по улице, бухарик я, качался, ну, посмотри на меня. Только недавно суточником в отделе сидел.

Мент включил мобильник и посветил ему в лицо.

– Слушай, а я тебя помню, ты точно суточником сидел в подвале ИВС.

– Я и говорю, – облегчённо вздохнул Барабан. – Давай хоть покурим, пока света нет.

– Да кури, мне не жалко.

– Так на крыльце сподручней, чего стоим, как дураки, в тамбуре.

– Ладно, ты иди, постой покури на крыльце, а я сейчас узнаю, что и как.

– Лады, командир.

– Дай сигарету и мне.

Барабан, скрывая дрожь в руках, достал сигареты и сунул одну из них в руки милиционеру.

Чиркнула зажигалка. Свет на секунду выхватил из темноты два лица.

Милиционер затянулся, сделал шаг в сторону и открыл дверь.

– Только смотри!

– Да, ты что. Я же понимаю. Проверяй – и домой, что я, глупый, что ли.

– Хорошо, кури.

От приближающейся свободы Барабан чуть не заорал во всё горло. Он, еле сдерживая себя от нетерпения, аккуратно открыл входную дверь райотдела милиции и вышел на высокое крыльцо. Тёмная дождливая ночь скрывала дома. Барабан облегчённо вздохнул. Путь к свободе был рядом. В окнах светились огни фонарей и свечей, то тут, то там мерцали блики, а здесь, на улице, стояла кромешная тьма. Свет вырубился по всей улице.

– Удачливый я парень, – шёпотом сказал Барабан, затянулся сигаретой и, довольный тем, что в темноте спокойно уйдёт, шагнул по крыльцу. Сегодня бить не будут.

И вдруг фонарь над головой щёлкнул и загорелся ярким жёлтым светом. Поставив ногу на плитку милицейского крыльца, Барабан вздрогнул.

– Реально существует угроза разоблачения, – подумал он и, перепрыгивая через ступеньки, с дымящейся сигаретой во рту, рванул на противоположную сторону, туда, где заборы, туда, где можно скрыться хотя бы на время.

Барабан летел, не чуя под собой земли. В несколько мгновений он пересёк площадь, одним махом перепрыгнул через забор и исчез в осенней темноте.

Он не обращал внимания ни на крики преследующих его людей, ни на лай собаки, ни на заборы, стоявшие на его пути. Он бежал, ощущая свободу, обдуваемый осенним сырым дождём и ветром. Упругие холодные ветки деревьев хлестали его по щекам, а Барабану было даже приятно. Свобода!

Взяли его через неделю. Напившись до отказа памяти, он уснул у одной тётки. Взяли его тихо и без шума. Утром, проснувшись в камере, он с удивлением увидел над собой синюю разбитую рожу Бомжа.

– Ну, Бомж, ты и даёшь, – только и сказал, увидев его Барабан. – Да у тебя рожа, как три ведра.

Действительно, видуха у Бомжа была печальной. На вспухшем от побоев лице не осталось ни одного красного пятна. Лицо было серосиним, особенно в области глаз. Тело болело от ботинок трёх ухарей, но побои, полученные в доме Петровны, были сущим пустяком по сравнению с тем, что с ним сделали в райотделе милиции… Воспоминания тяготили Бомжа.

Однако по прошествии времени он сделал вывод, что ему сильно повезло. Главное – ни одного перелома, а синяки – не в счёт.

Ханка

Вовка Сомов по прозвищу Сом не хотел просыпаться, но пришлось. Вовку бросало то в жар, то в холод. Знобило так, что зубы стучали, как пишущая машинка, а жар становился таким сильным, что мелкие капли пота мгновенно сливались в тонкие холодные ручейки и текли по груди вниз по рёбрам, затекая на спину. Он не мог не проснуться. Ему надо было проснуться. Иначе… конец. Вовку уже начинало скручивать. Откуда-то изнутри знакомая страшная сила растягивала по разным сторонам кости и мышцы. Так страшно и больно Вовке Сому ещё не было. Тело как будто разламывалось на куски. Сердце бешено билось в груди, голова невыносимо болела. Вовке на секунду почудилось: ещё минута, – и он погибнет от нестерпимой боли. Можно ли было прекратить эти нечеловеческие страдания? Вовка обхватил руками свою бестолковую голову, чтобы она не разлетелась на мелкие кусочки. Не помогло…

«Надо раскумариться», – лихорадочно вытирая тело руками, подумал Вовка Сом. Эта мысль заставила его подняться с кровати, надеть джинсы и футболку, даже почистить зубы. Передвигаясь по пустой двухкомнатной квартире, он то и дело натыкался на углы. Задел диван, шкаф, дверь в спальню. Механизм движений, отработанный годами, давал сбой. Проклиная тот день, когда его лучший кореш Кащей вколол ему первую дозу героина, Сом метался по квартире, как загнанный за решётку зверь и выл натужно и безрадостно. Кореш Кащей обещал красивую жизнь и массу удовольствий. "Без кайфа – жизнь вторяк", – говорил он Вовке Сому. Вовка поверил и теперь, прыгая от боли по пустой квартире, готов был разбить голову Кащея за его подлый поступок. Кайф требовал оплаты. Оказывается, за удовольствие надо платить. Для Вовки данный вывод был открытием и, пришлось ему, бедолаге, отрабатывать кайф, продавая материнские вещи. Среди них особо ценного ничего не было, а золотую мелочевку и единственный столовый сервиз он "проколол" за неделю. Вовка пробовал работать грузчиком в магазине, подсобником на стройке, охранником на складе, но это были временные места. Торчков в городе не любили и как только узнавали, что он наркоман, его тут же выгоняли с работы. Вовка Сом кочевал с места на место и своим поведением довёл мать до седых волос.

Все заработанные и украденные средства уходили на ханку и героин. Но это не главное. Вовка Сом посмотрел на себя в зеркало в прихожей и ужаснулся. На него смотрел неизвестный ему парень, худой и страшный, со взлохмаченными волосами, мешками под глазами и широко оттопыренным ухом. Главное, Вовка не знал, как жить дальше.

– Ужас, – тихо сказал он и отвернулся. Его затошнило, и Вовка Сом едва успел вернуться в комнату и забежать в ванну. Вырвало так, что изнутри порвалась какая-то мышца, как струна. В желудке загудело и заныло.

– Вот, чёрт, – ругнулся Вовка, вытер рот ладонью, смочил лицо тихой тёплой струёй воды и попробовал разогнуться, тихо и аккуратно. Это ему удалось, но с трудом.

Зазвонил телефон. Не сгибая только что распрямлённую спину, Вовка мелкими шагами быстро переместился в прихожую и прижал к уху холодный пластик телефонной трубки. Это был проклятый с утра Кащей. Говорил он резко и повелительно:

– Сом, бери тачку, гони в квартал. Собираемся на Байконуре (кафе в девятиэтажке на