История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

Существенное отличие Гердера от Канта заключается в том, что Гердер никогда не забывает, что человек является частью природы и, кроме разума, обладает естественными качествами — телом, индивидуальными чувствами и ощущениями, которые дают ему личностный подход к миру, отличный от абстрактных категорий разума, которыми оперирует Кант, чтобы придать науке универсальное основание. Там, где Кант ищет универсальное, Гердер исходит из конкретного и местного, то есть культурно-относительного. Гердер также придает значение тому, что человек, в противоположность остальной физической и биологической природе, в состоянии прорвать детерминизм и универсальные законы природы. На этой основе он характеризует человека как «первое освободившееся существо в природе». Исходя из природного детерминизма, человек есть существо с недостатками и ослабленными инстинктами. Эти «недостатки» человек компенсирует с помощью языка, разума и передаваемого от поколения к поколению знания о том, как следует обрабатывать природу, чтобы выжить. Эти изобретения языка (и, как результат, культуры) Гердер называет вторым генезисом, а первый генезис — это создание человека как вида, Homo sapiens.

Гердер в течение всей своей жизни критиковал абстрактное теоретизирование эпохи Просвещения и философию Канта. Опережая время, Гердер понимал, что разум зависит от языка, опыта, истории и традиции и определяется ими. Всю свою жизнь он утверждал, что разум привязан к языку и что язык определяет все человеческое:

…Чистый разум без языка на нашей земле — это Утопия. И точно так же обстоит дело с сердечными страстями и социальными отношениями, ибо только язык сделал человека человеком и поставил преграды на пути ужасных потоков человеческих аффектов, дав им разумные словесные определения.

С помощью языка человек включает мир в язык. Мир есть язык. Из этого Гердер делает вывод — который имеет здесь решающее значение, — что и «сердечные страсти» не могут быть оторваны от языка. Более того, Гердер считает сердечные страсти и чувства источником языка. Так, его слова: «То, чем наполнено сердце, переполняет и рот», — становятся антропологическим основанием его теории выражения. В эволюционной перспективе язык, таким образом, есть результат эмоционального давления.

Начиная с первых своих трудов Гердер определяет жизнь как стремление и потребность в самовыражении. Поэтому «сердечные страсти» и любые другие проявления чувств становятся не только симптоматическими функциями «стимул — реакция», но и духовным выражением смысла жизни. Таким образом Гердер связывает эмоциональный поворот с экспрессивным. Эмоциональное и экспрессивное — это две стороны одного явления, впечатление и его выражение в нерасторжимом взаимодействии. С того момента, как человек начинает находить слова для выражения своих чувств и определять их с помощью языка, язык оказывает обратное воздействие на чувства и «преграждает путь аффектам», выражаясь словами Гердера. Плотины слов могут, конечно, разорваться, как это показал Фрейд более ста лет спустя. Но и эти проявления чувств, в свою очередь, осмысляются и определяются языком, и таким образом контроль восстанавливается. В центре этого процесса формирования и переформирования находятся человеческие сердца, которые вдохновляются или разбиваются — в зависимости от того, какое на них оказывается воздействие: созидательное или разрушающее.

Экспрессивная революция и соответствующая революция эстетическая, осуществленная Гердером и Кантом с его коперниковским переворотом, завершает и заостряет процесс интернализации, начатый Платоном: мир — внутри, а психика — это центр мира. Коперниковский — или экспрессивный — переворот, представленный Гердером, является, собственно говоря, языковым переворотом. Однако он пробил себе путь в науке и философии познания лишь двести лет спустя. Это произошло, когда Витгенштейн и его современники произвели «the linguistic turn»[64], который во второй половине XX века изменил как гуманитарные, так и общественные науки, исходя из лозунга «все есть язык». Переворот окончательно произошел в той степени, в какой мы все участвуем в культурном перевороте, как его сейчас называют, совсем в духе Гердера.

Романтизм — это первая эпоха в истории культуры, когда возникает понимание того, что все обусловлено исторической спецификой времени и что человек — это конкретный индивид (а не абстрактное философское понятие), который отличается от всех остальных индивидов. Поэтому все без исключения должны найти свою особенную форму, которая не может быть найдена раз и навсегда и постоянно нуждается в корректировке и изменении. Этот закон развития на различных его этапах видели романтики, а также Гёте — как в природе, так и в самом человеке.

ФАУСТ И ГЁТЕ

                                                        Жить — это значит все снова

                                                      С троллями в сердце бой.

                                                                                      Генрик Ибсен[65]

Руссо, несомненно, оказал влияние на главное произведение периода «Бури и натиска» (Sturm und Drang) — «Страдания молодого Вертера» Иоганна Вольфганга фон Гёте (1749–1832). Этот роман в письмах испытал также непосредственное влияние трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта». Страдающий молодой Вертер кончает жизнь самоубийством не столько потому, что не может получить свою Лотту, а скорее потому, что она не соответствует идеальному миру, в который он бежал (ведь это любовь романтическая). И все же, несмотря на свое внутреннее бегство, Вертер ставит перед собой ясную цель, и его идеал — любовь, но не обычная, свойственная буржуазной среде, а особенная, имеющая более высокую ценность. Именно так восприняли книгу читатели. «Страдания молодого Вертера» стали романом целого поколения и вызвали эпидемию самоубийств среди молодых людей. Преклонение перед искренней и безудержной страстью достигает кульминации в европейской культуре в период «Бури и натиска», причем сердце является символом большой любви как в эротическом, так и в идейном смысле.

Вершина художественного творчества европейского романтизма — «Фауст». Этим произведением Гёте продолжает линию, идущую от позднего Ренессанса и эпохи Шекспира, поскольку он заимствует сюжет о Фаусте у старшего современника Шекспира, британского драматурга XVI века Кристофера Марлоу, написавшего свою трагедию о Фаусте в конце 1580-х годов. И Мефистофель, и Фауст у Гёте созданы как бы в прямом диалоге с Шекспиром. Мы уже упоминали бесчувственного Эдмонда в «Короле Лире», обладающего некоторыми чертами Мефистофеля, а Гретхен — эротическая параллель Корделии. Гретхен может быть понята как функция романтической метафорики сердца (в доброй традиции «Бури и натиска»), а Фауст — как функция диалектической напряженности между сердцем и разумом. Сердце Гретхен олицетворяет абсолютную любовь, совесть и моральную целостность — и все это разрушается и гибнет из-за предательства Фауста. И наконец, ее сердце связано с душой, которая оказывается спасена, потому что Гретхен любила от всего сердца и в состоянии спасти и других, в особенности одного из них — того, кого любит. Итак, в ее образе представлены все важные качества европейского