История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

точки зрения, согласно которой менталитет человека есть продукт общественной морали. Это некая параллель теории Маркса о господствующих экономических условиях, определяющих идеологию общества. Мишель Фуко, напротив, отвергает как фрейдистскую, так и марксистскую теорию об угнетении, исходя в том числе из своего понимания того, каким образом действует язык — и в особенности в современном проекте просвещения. Динамика исторических и языковых, материальных и духовных структур, в которые вовлечен человек, носит такой характер, что Фуко в 1970-е годы говорит о разложении субъекта и даже об исчезновении человека. Так завершается линия, идущая от Платона и Павла к Августину, Декарту и Канту. Силы, которыми следовало управлять с помощью рациональной интернализации, через пробуждение сознания, не только сдерживаются, но и уничтожаются. Индивидуальный разум больше не является автономным, он — не хозяин в своем доме. Внутренне свободный человек — и вместе с ним субъект — разложился. Остались желание и определяющие условия. Власть становится всемогущей — как у Ницше. Так исследование человека у Фуко превращается в систематическое разоблачение структур власти.

Во вступительном томе к запланированному шеститомному труду «История сексуальности. Воля к знанию» (1976) Фуко излагает как свой метод, так и некоторые основные положения своей теории (см. главу об Античности). Он косвенно показывает, что невозможно понять сексуальность и связанные с ней индивидуальные ощущения, не поняв прежде всего того, каким образом власть, общественные институты и индивид управляют сексуальностью, что они о ней думают, пишут и говорят. Необходимо, как это делает Фуко, войти в дискурс сексуальности и любви и проанализировать его. Дискурс можно определить как квалифицированный и обусловленный контекстом способ говорения и аргументации, в данном случае — как об этом говорят в обществе. Далее Фуко оперирует такими понятиями, как вхождение в речь и вхождение в дискурс. Кроме того, не следует забывать, что причинная связь между дискурсивными выражениями и социоэкономическими отношениями никогда не является механической. Исторические процессы никогда не бывают линейными и причинно обусловленными, они полны разрывов, прыжков и парадоксов. Это особенно относится к развитию чувств и точек зрения.

Анализ исторического введения в дискурс секса и сексуальности раскрывает множество парадоксов в нашем самопонимании. Многие из западных проектов эмансипации полны глубокой и неискоренимой иронии; эти проекты часто оказываются изощренными средствами, которыми пользуются общественные институты и люди власти. Фуко все же отвергает фрейдистско-марксистскую гипотезу об угнетении, потому что эта гипотеза игнорирует тот факт, что тело и сексуальность подавляются не в банальном смысле. Секс становится предметом инсценировки и инструментом различных современных дисциплинарных мер, и индивид часто имеет большой простор для маневрирования внутри современных дискурсов. И самый главный постановщик — это проект под названием Просвещение, который служит как властям, гак и индивиду. Ибо доминирующие механизмы власти после Возрождения носили скорее просветительский, реформирующий и открыто разъясняющий характер, нежели догматически подавляющий, в духе прежних времен. Таким образом, в наше время происходит скорее дисциплинирование, нежели угнетение. Так, знакомство с функцией размножения и связанными с сексом опасностями заражения, а также с приемами, которые могут увеличить или ослабить наслаждение от совокупления с точки зрения анатомических инстинктов, ведет к появлению новых страхов различного вида, которые вовсе не уступают церковной пропаганде. То, что мы сегодня знаем об опасности заражения СПИДом и о ВИЧ-инфекции, дисциплинирует в большей степени, чем вся церковная пропаганда о сексуальной морали, хотя, впрочем, многие игнорируют все эти знания — и это в очередной раз показывает, что просвещение имеет свои границы. Просвещение — это еще не все.

Фуко спрашивает не о том, подавляют ли нас и почему это происходит, а прежде всего о том, почему просвещенные европейцы так долго утверждали, что они подавляются в парадоксальной коммуникации, которая заканчивается как раз подтверждением принуждения к дисциплинированию, которое должно было быть уничтожено освободительным дискурсом. Анализ введения в дискурс сексуальности за последнее столетие, проведенный Фуко, дает неожиданный результат. Чем больше секс вводится в дискурс (позитивно или негативно), тем больше места отводится ему в общественном (и личном) пространстве власти. Так, Фуко утверждает следующее:

Самый беглый обзор с этой точки зрения показывает, по-видимому, что «дискурс секса», существовавший с конца XVI века, претерпевает не процесс ограничения, а наоборот, подчиняется механизму стимуляции.

Нс только эротическая поэзия имеет «возбуждающие пальцы». Бурная трансформация секса в дискурс, которую Фуко обнаруживает в XVIII веке, происходит не только на словесном уровне. Детальные исповеди об эротических мыслях, словах и деяниях, требуемые церковью, по необходимости имеют эмпирические параллели и по логическим причинам сразу же порождают раскрытие половой жизни. Наиболее известные примеры из XVIII–XIX веков представлены в сочинениях маркиза де Сада и в анонимных признаниях типа Му secret life[70], где сказано так много, что ничего не остается на долю воображения. Начиная с эпохи Возрождения и Реформации как церковь, так и светские институты ставят на обсуждение вопросы секса, параллельно с новой естественно-научной анатомией и особенно медициной. Вдохновленные и поощряемые властями и обществом, пишет Фуко, дискурсы секса постоянно разрастаются:

Какая там цензура секса! Они скорее ввели в действие механизм, производящий дискурс вокруг секса, причем все больше и больше, что играет сексу на руку.

Однако личная свобода вовсе не расширяется от этого словесного изобилия.

В результате вхождения в дискурс секса все — будь то христиане или нет, освобожденные и просвещенные или нет — оказываются в положении, которое только кажется свободно выбранным, потому что все попадают в плен исторического дискурса секса, который становится целью и меркой самоидентичности, и согласно Фуко секс становится важнее любви:

Когда на Западе давным-давно открыли любовь, ее ценили так высоко, что из-за нее жертвовали жизнью. Сегодня секс претендует на роль такой же наивысшей ценности.

Нечто похожее на то, что происходит вследствие умалчивания и говорения в церкви, и с теми же историческими корнями, имеет место и тогда, когда власть и секс встречаются на «свободном рынке». Секс становится товаром, который оценивается согласно поверхностным внешним целям. На этом плотском рынке сердце (cœur) рифмуется со страданием (douleur), а душа растворяется в телесном. Тело становится нашей душой. История снова поворачивается, и на этот раз — от внутреннего к внешнему, в сексуальном перевороте. Секс во все эпохи был связан с принуждением, и эта связь сохраняется в наше освобожденное время, которое иллюзорно изображается как свобода выбирать свою внешность, свое тело, свой собственный пол и пол своего любовника, свои сексуальные желания и идеалы. Речь идет не о том, что внутреннее