История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

сердце, чувства и совесть существуют независимо от только что унаследованных ценностей и моральных норм. Тот, кто прислушивается к своему сердцу, подчиняется не своему собственному сердцу, а предрассудкам, симпатиям и антипатиям, унаследованным от родителей, прародителей и всей социальной среды, утверждает Ницше. Раз за разом он подчеркивает, что то, что мы принимаем за универсальные или общепризнанные чувства и ценности, исторически обусловлено и является результатом слишком «хорошего» или эффективного воспитания. Поэтому Ницше призывает к переоценке ценностей. Нам нужно переучиваться, чтобы чувствовать по-другому. Для Ницше нет иных богов, кроме «тех богов, которые внутри нас: нашего разума и нашего опыта» («Утренняя заря», афоризм 35).

Ницше считает, что можно и нужно создать новый тип человека, и прежде всего потому, что человек — существо открытое и несовершенное. Человек — создание незаконченное, потому что он еще не стал тем, чем должен стать. «Человек есть еще не установившийся животный тип» («По ту сторону добра и зла», афоризм 62)[67]. Он несет в себе потенциал чего-то другого и лучшего, которое еще не развилось и не реализовалось. По этой причине Ницше хочет завоевать человека в той неготовой и несовершенной форме, в которой человек сейчас находится. Таков исходный пункт его теории самовыражения. Ницше подвергает острой критике господствующий в европейской культуре образ человека, который представляется ему урезанным и, согласно традиции Платона, Декарта, Канта и всей эпохи Просвещения, ставит во главу угла самосознание и идентичность субъекта.

Традиция самовыражения, идущая от софистов, Монтеня, Гердера и романтизма, через Ницше к постмодернизму, открывает фантастические возможности для разума и искусства, жизненной энергии и гетерогенных сил, которые не могут быть сведены к самоидентичному сознанию в развитии личности. В традиции самовыражения искусство жизни важнее, чем теоретическое определение самосознания. Ибо когда субъект определяется через рациональное самосознание и обладает самоидентичностью, можно возразить, что он в конце концов замкнется на самом себе. Таким образом, сложно согласиться с идеалистическим представлением о самоидентичном субъекте.

Для современного субъекта, который «странствует в существовании», не может быть возвращения к «идентичному». Ибо как только мы пытаемся «вернуться обратно», то, что кажется нам нашим «собственным» и нашим «началом», оказывается уже совсем другим и навсегда утерянным.[68]

Самость имеет множество различных источников. У человека нет никакого ядра идентичности. Искусство жизни — это не самоутверждение, а попытка примирить противоречивые силы и объединить их определенным образом в одно целое, так чтобы «эго» конструктивным образом могло стать господином в собственном доме. Вот это и есть проект Ницше, дело его жизни во всех смыслах слова. О Ницше в большей степени, чем о ком-либо другом, можно сказать, что его жизнь была жизнью идей, а его идеи представляли собой жизнь. Предпосылкой подобного жизнестроения является тот факт, что человек состоит из разнородных элементов и не совершенен. От него одного зависит, кто он есть и кем он становится. Все в той или иной мере рассуждают о своей жизни, осмотрительно и осторожно. Ницше же хочет прожить свою жизнь таким образом, чтобы в ней все время было над чем поразмыслить. Для него «жизнь — это механизм для эксперементирования с мыслями, а форма жизни — сочинительство»[69]. Он сбрасывает христианский крест и вместо этого сам, подобно титану Атланту, взваливает себе на плечи небо и землю, чтобы показать людям, как можно легко и играючи обрести свободу и самому создать дело своей жизни, подобно гитану Прометею.

Для того чтобы преодолеть все сдерживающие силы, которые гасят созидательную искру жизни, Ницше берет в качестве исходного пункта тело. Вдохновителем ему служит человек эпохи Гомера — времени, когда тело еще не было прикрыто, а позднее подавлено платоновско-христианской традицией. Ницшеанская философия тела представляет собой фронтальную атаку на дуализм души и тела, пронизывающий европейскую культуру. Ницше присоединяется к «телесному» подводному течению, проходящему через всю историю идей от культа Диониса до современности, от добровольно выбранной киником Диогеном «собачьей жизни» в бочке на афинском рынке до блистательной сатиры и фарса Рабле и Бахтина. И следовательно, Ницше выступает против традиционных идеалистов, у которых тело становится служанкой души, в то время как на самом деле все обстоит наоборот. Тело, по Ницше, есть большой разум, в то время как рациональное сознание — малый разум.

Совершенно ясно, что Ницше преодолел сентиментальность, свойственную романтизму. Чувства у него не существуют сами по себе, а представляют собой сопутствующее явление, симптом чего-то субъективного или пережиток, которому нельзя доверять. Ницше идет глубже: вместо чувств он ищет стоящую за ними страсть, вместо души — тело, отражением которого является душа, вместо христианской любви — эрос и влечение, вместо жалости, которая есть не что иное, как скрытый эгоизм, Ницше воспевает естественную силу. Вместо того чтобы следовать сердцу, он следует глубокой воле к власти и самоутверждению, достигаемым благодаря преодолению себя. Ницше приветствует реалиста, который спокойно относится к разоблачению ложного идеализма и морализма, прикрывающих волю к власти.

Ницше предвосхищает два главных течения в антропологических размышлениях прошлого столетия, которые исходят из тела и языка и которые, по его мнению, тесно взаимосвязаны. Ибо язык может быть выражен через тело. И язык, и тело открыты и не закончены, они могут иметь бесконечное множество форм. Тело непредсказуемо и спонтанно, как и мысль. Поэтому язык должен обладать формой, дающей простор свободной фантазии, стихийному творчеству, неожиданным мыслям, экспериментальным и временным проектам, короче говоря, эссе. На этой основе Ницше представляет и практикует эссеистическую антропологию, в противоположность платоновско-картезианской, которая систематически замкнута в иерархические и линейные структуры. Таким образом Ницше приходит к подтверждению экспрессивной антропологии Монтеня и Гердера, то есть к мысли о том, что человек сам творит себя.

Многие из идей Ницше стали актуальными через сто лет после его смерти. Возможно, это произошло благодаря Фрейду, показавшему в начале XX века, насколько разрушительно действует на человека подавление телесных желаний и превращение их в табу. Социолог культуры Норберт Элиас разъясняет, продолжая традицию Фрейда, как развитие человечества от рыцарских времен через Возрождение и буржуазное Просвещение к современности привело к тому, что люди стали стыдиться всего, что имеет отношение к нагому телу, полу и сексуальности, и наложили на это многочисленные табу. Страх, который люди раньше испытывали перед природой и грозным внешним окружением, в современном мире интернализируется, так что люди сознательно и несознательно ограничивают себя из страха нарушить новые границы постыдного. Если выражаться словами Элиаса, происходит переход от внешнего принуждения к самопринуждению и внутренней дисциплине.

Фрейд и Элиас становятся поборниками детерминистической