История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

принуждение сменяет природное влечение, а о том, что все мы — дети нашего времени и что новые механизмы власти согласно Фуко направлены на тело и секс. «Не следует думать, что, сказав сексу „да“, вы говорите „нет“ власти. Напротив, мы следуем всеобщему направлению, указывающему на сексуальность. […] Иронично в этом способе распоряжаться собой то, что мы вынуждены думать, будто речь идет о нашем „освобождении“», — гласит лаконичное заключение в книге Фуко.

Ничто не естественно для человека, в том числе и сексуальность. Человеческое сердце — это также функция введения в дискурс тела и секса, сексуальности и эмоциональности, в соответствии с двойным маневром Фуко. Суть этого двойного маневра в том, что рациональное, научное и эстетическое воплощение в дискурс — это дисциплинирующий фактор, который как исключает, так и включает, как способствует, так и препятствует, освобождает и связывает. И именно речь, воплощение вещей в слова и придание им рациональности, создает это двунаправленное движение. Таким образом, теория Фуко и другие современные теории сексуальности подтверждают основную мысль этой книги — мысль о том, что сердце языка и язык сердца взаимно формируют друг друга.

Дискурсивное изучение власти у Фуко может быть понято как продолжение мысли Ницше о том, что власть — это центральный жизненный принцип.

В своих поздних работах Фуко показывает, насколько приспособляем индивид в своем использовании дискурсов власти себе на благо. И это не удивительно, ибо индивидуализм проходит красной нитью сквозь всю историю идей на Западе от Античности до постмодернизма. Это выдвижение в европейской культуре на передний план индивида отражается в названии 111 тома «Истории сексуальности» Фуко: «Забота о себе» (1984). И точно так же поразительно, что труды по истории идей, преследующие цель показать этапы развития и освобождения индивида, очень быстро становятся средством включения индивида в массу. Путь от индивидуальной свободы к коллективному поведению идет через чувства. Общая черта позднего модернизма состоит в том, что человеческие сердца становятся все более открытыми и легко заполняются тем, что предлагают им рынок, власть и медийные дискурсы.

Современный проект просвещения был направлен на индивида, которому посредством разума следовало освободиться и способствовать прогрессу — идейному и материальному. Фуко далеко не единственный, кто указал на парадоксы этого процесса. Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер в своем классическом труде «Диалектика просвещения» (1947) показали, каким образом разум в техническом рациональном обществе снижается до средства или инструмента для тех интересов, которые не подчинены всеобщему разуму. Исторический пример этому — нацизм, который использовал современную науку и технику для осуществления Холокоста. Другой пример Адорно и Хоркхаймер находят в США, стране, куда они эмигрировали и где современная массовая культура и промышленность развлечений используют высоко развитую технику и рекламу индустриального общества для подавления критической мысли. Так индивид растворяется в массе и в демократическом обществе как объект скрытой экономики, нацеленной на получение прибыли и забивающей людям голову повседневными мечтами и эмоциональным наслаждением, к которому они стремятся. Таким образом, можно сказать, что два великих идейных течения в западном мире — эпоха Просвещения и романтизм — встречаются в виде исторического результата в современном обществе потребления, которое к началу XXI века стало всеобъемлющим.

Колин Кемпбелл в своем главном произведении «Романтическая этика и дух современного потребительства» (1987–1993) разъясняет некоторые идейно-исторические предпосылки возникновения современного общества потребления. Само заглавие книги говорит о том, что Кемпбелл черпал вдохновение в классическом произведении Макса Вебера «Протестантская этика и дух капитализма». Подобно Максу Веберу, который показывает, как протестантская этика с ее самодисциплиной и высокой трудовой моралью, бережливостью и экономией послужила предпосылкой развития капитализма, Кемпбелл демонстрирует, что свойственные романтизму взгляд на человека и образ мышления вместе с протестантской этикой служат в наше время предпосылкой потребительства. Поскольку и романтизм, и протестантизм придают большое значение индивидуальному счастью и спасению, возрастает роль чувств. В период расцвета романтизма это произошло, как мы помним, в форме выдвижения на первый план большой любви, которая была недостижимой, и мечтаний и грез, которые питались, в числе прочего, утонченным искусством XIX века посредством эстетической сублимации. Кемпбелл показывает, каким образом классические общественно-критические идеалы претерпевают в эпоху романтизма изменение от радикального и бескомпромиссного, или трансцендентного, к тривиальному. Кемпбелл называет современное потребительство самоиллюзорным гедонизмом: общество стремится познать в реальной жизни те радости и наслаждения, которые вначале были созданы и ограничены фантазией (стимулированной романтическим искусством). Эта тоска по прекрасному позднее приводит к бесконечной охоте на что-то новое и его потреблению. Новое и хорошее всегда там, где нас нет. В этом позиции романтизма и потребительства идентичны. Материальный прогресс и массовое производство в индустриальном обществе сделали эти цели достижимыми для широких масс, создав порочный круг эмоциональных потребностей, которые должны удовлетворяться посредством потребления всего того, что предлагается на рынке. Мода, стиль и постоянно новые виды потребительских товаров обладают своей собственной динамикой. И чем больше объектов для восхищения и наслаждения предлагает рынок, тем менее удовлетворенными становятся наши будни и тем быстрее растет потребность в новом опыте и новых впечатлениях в бесконечном круге стимуляции новых потребностей.

Существенным в книге Кемпбелла, с нашей точки зрения, является раскрытие того факта, что романтизм по-прежнему представляет собой потенциальную силу, тайно действующую и пронизывающую многие наши взгляды и чувства. В современную эпоху мы все в этом смысле романтики. В основе такого подхода — представление о романтической любви, которая в трансформированном виде образует норму во всех жизненных отношениях: будь верен своим чувствам! Этот свойственный романтизму призыв поощряет веру в непосредственное — несмотря на то что в человеческой жизни все опосредовано, как показывает критический разум. Выделяя в качестве мотивации чувства, романтизм рассматривает наши предпочтения как нечто естественное, скрывая тот факт, что мотивы обусловлены историческими и личными интересами, целями и потребностями.

Чувства — это нечто субъективное. Однако этот субъективизм не ограничен романтизмом. Рационализм также субъективен, ведь у нас нет другого подхода к разуму, кроме как через наш собственный рассудок. Поэтому философию разума Канта называют трансцендентальным субъективизмом. Английский эмпиризм, представляющий собой теорию познания, в корне противоположную кантовской, также субъективен. Однако в эмпиризме основой субъективизма выступает не разум, а чувства. Эмпиризм утверждает, что человеческое познание основано на опыте, который первоначально является чувственным. А поскольку различные люди чувствуют и воспринимают мир по-разному, познание обречено быть субъективным. Исходя из этой точки зрения, можно с таким же успехом сделать вывод о том, что чувства и восприятия являются нормой для скептицизма. И точно так же можно сделать нормой индивида и индивидуальные восприятия и оценки, поскольку философия