Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев

Нет. Не сейчас. Не так.

Он резко развернулся и, игнорируя тревожный взгляды, двинулся на выход, быстро и решительно.

— Мичман! — коротко и официально окликнул его Ахиллес, но Мирский уже не слушал.

Длинный узкий коридор ударил по ушам глухой тишиной, в которой эхом отдавались звуки его шагов. Он пробежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени и сразу увидел перед собой парадный вход. Огромные створки были распахнуты настежь, с улицы уже тянуло полуденным жаром.

Он выскочил на крыльцо как раз в тот миг, когда тяжёлые ворота в усадьбу начали медленно расходиться в стороны.

Верхом на ладном гнедом скакуне во двор въезжал хозяин дома. Никто не показывал на него пальцем, но это было видно по целой гамме мелочей, выделяющих его среди гостей и челяди. Он сидел в седле прямо и привычно, без натуги, со спокойной уверенностью бывалого наездника. Лицо его было худощавым, с заметно очерченными скулами и прямым, чуть резким носом; лоб — высокий, открытый, а взгляд тёмных глаз — внимательный и собранный, какой бывает у людей, привыкших обращать внимание на мелочи.

Под густыми, почти чёрными бровями взгляд казался особенно строгим. В чертах лица наездника читалась сухая, спокойная властность, приобретаемая от долгой привычки повелевать, а не подчиняться. Кожа его была смуглой, тронутой годами и солнцем, и в этом загаре ощущалась привычка к солнцу, ветру и частым разъездам. Одним словом всё во внешности всадника располагало к себе, кроме его улыбки. Проскальзывая изредка по его губам, она оставляла такое же впечатление, которое оставляет таракан, внезапно пробегающий по добротно сделанному портрету в дорогой рамке.

Хозяин увидел Даниила и резко осадил коня так, что тот даже попятился.

— А это ещё кто такой? — произнёс он с холодным раздражением. — Я не ждал вас в гости, сударь.

— Услышав эти слова, сторожа, только что проснувшиеся, еще осоловелые, оказавшиеся за спиной Мирского и глядящие на него, как на призрака, собрались и решительно двинулись к нему, не замечая, как уже за их спинами возникла кряжистая фигура Ахиллеса.

Даниил не отвёл взгляд, наоборот, постарался вложить в него всю свою решительность и негодование.

— Я тоже не собирался к вам в гости, — ответил он жёстко. — Если бы не моя невеста, которая внезапно оказалась здесь и явно не по своей воле.

На мгновение во дворе стало совсем тихо. Даже конь под хозяином перестал переступать, будто почувствовал, что сейчас воздух может вспыхнуть.

Хозяин прищурился.

— Невеста? — переспросил он, и в голосе его мелькнуло уже не удивление, а злое, почти брезгливое раздражение. — Стало быть вы — сообщник этой самозванки?

Сердце Даниила пропустило удар, словно механизм хронометра, в который попал дорожный песок. Слово «самозванка» ударило наотмашь, и Мирский почувствовал, как почва под ногами, и без того зыбкая, превращается в ледяное крошево. Захотелось оглянуться, проверить, не волочится ли за ними невидимый шлейф ХХI столетия, не проступает ли сквозь мичманский китель чужеродный дресс-код будущего.

Однако здесь и сейчас отступать было поздно и некуда, и Даниил заставил себя выпрямиться, пряча внутреннюю дрожь за маской каменного спокойствия, сделал шаг вперёд и произнёс чётко и выразительно, чтобы услышали все и сразу, не заботясь, как его слова будут звучать в этом времени:

— А за самозванку я тебе морду сейчас набью, скуф ты эпический!

Лицо хозяина резко изменилось. Холёное пренебрежение исчезло, будто его стёрли одним движением. Взгляд стал тяжёлым, каменным. Он медленно выпрямился в седле и, не повышая голоса, скомандовал своей страже:

— Взять его.

Всадники, сопровождающие хозяина дома, рванули вперед. Одновременно ускорились и сторожа, перехватившие поудобнее свои винтовки.

Ахиллес действовал, как отточенный механизм войны, почувствовавший вторую молодость. Скользнув за спину охраны тенью хищной птицы, он выхватил из-за пояса свой револьвер. Два коротких, почти ленивых взмаха тяжелой рукоятью «Кольта» — и сторожа осели на землю, даже не успев осознать, как их выбили из реальности.

Даниил же в это время вел свою, куда более неуклюжую войну с материей. Пальцы судорожно рвали крышку кобуры маузера, но строптивая застёжка, словно чувствуя возможность насолить человеку, намертво заклинила. В памяти оглушительным эхом пронеслись слова Василисы о том, что секунда промедления в бою оплачивается кровью. Поняв, что до огнестрельного оружия не добраться, Мирский с яростным проклятием отбросил кобуру и схватил за эфес сабли

Клинок покинул ножны с тонким, зловещим звоном. Охрана противника, на мгновение ошеломленная дерзостью «пришельца» и молниеносным броском Ахиллеса, невольно отпрянула. В воздухе зависло томительное, звенящее мгновение, когда «коса находит на камень».

Но переглядывание длилось недолго — один взгляд на своего невозмутимого хозяина и в глазах его охраны страх сменился холодной решимостью профессиональных убийц. С хищным оскалом они выхватили клинки и пошли в атаку, окружая Даниила полумесяцем, а их сабли сверкнули в лучах солнца, подобно молниям, предвещающим неизбежный и плохой для Мирского финал.

Первый атаковал рубящим с замахом, широким и тяжелым, будто хотел развалить мичмана наискосок. Для конной сшибки — самое то, для дуэльного поединка, даже такого неравного — глупо и примитивно. Мирский не стал принимать удар в лоб: он сделал мягкий полушаг с уходом с линии атаки, снял клинок в короткий полукруг, сбил траекторию, тут же ответил контратакой в темп, и противник отскочил, шипя, как дикий кот и зажимая колотую рану на боку левой ладонью.

Второй пытался сократить дистанцию, двигаясь короткими, агрессивными шагами, как будто хотел продавить Данила не оружием, а своим массивным корпусом. Мирский встретил его саблю на короткой остановке, словно на долю секунды застыл и растерялся, а затем стремительно провёл рипост: не широкий, показной, а выверенный до жестокости ответ после парирования, когда его сабля исполнила классический «cut over the blade» в открывшееся предплечье ещё до того, как противник осознал свою ошибку.

Травмированная рука джигита бессильно разжалась, а сам он сложился пополам, глухо застонав и завертевшись волчком. Сабля гулко звякнула о плитку и Мирский эффектным движением подцепил ее носком ботинка, подкинул и поймал левой рукой, исполнив несколько чисто театральных фланкировок сразу двумя саблями. Раненые охранники в ужасе шарахнулись от него, кропя нарядную плитку каплями свежей крови.

В груди Даниила клокотал расплавленный свинец обиды, вены на висках пульсировали в такт биению сердца. Весь мир