Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев

то чьё? Утопленника? Шпиона? Агента кайзера? Или агента Британии под прикрытием агента Германии? Господи! Дай мне силы не сойти с ума прямо здесь, посреди Крымских гор и Первой мировой войны!

Галопирующие мысли неслись табуном в голове Мирского в то время, как британец с глазами стального цвета, смотрел на него с каким-то восторженным любопытством. Он изучал Даниила, словно редкий экспонат, а не врага. Или может ему плевать на подданоство, если человек умеет драться? Лабиринт закольцевался. Артисту стало страшно уже не от угрозы разоблачения, а от того, что он оказался втянут в игру, правила которой не знал и про расклады в которой даже не догадывался.

— Вы можете мне сказать, что моя помощница делает здесь? — спросил Мирский, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. — и почему она в таком состоянии?

— Разумеется, — легко откликнулся англичанин. — И, если быть точным, в весьма прискорбном состоянии. Мой… гм… любезный Джепар уверял, что всё под контролем. Но, как я понимаю, у восточных людей контроль нередко означает лишь то, что проблема еще не успела окончательно вылезти наружу.

Джепар, все так же изображая немоту и каменную невозмутимость, резко повернул голову. На мгновение его взгляд скользнул по Мирскому — быстрый, колючий, полный скрытой злобы, как у зверя, которого загнали в угол, но который еще не решил, кого рвать первым.

Англичанин, будто не замечая этой немой сцены, продолжал:

— Я должен увидеть ее немедленно, чтобы осмотреть и оказать помощь. Ну а вы, мичман Граф, если не ошибаюсь, её уже осмотрели. Полагаю, вы не случайно оказались здесь в тот самый миг, когда обстановка стала… затруднительной.

Он произнес это почти вежливо, но в слове «случайно» прятался вопрос. Мирский вдруг понял, что англичанин не просто болтает. Он прощупывает. Взвешивает. Сравнивает. И, возможно, уже давно знает о нем больше, чем следовало бы знать постороннему человеку.

— Вы ошибаетесь, — сказал Мирский.

— Возможно, — невозмутимо отозвался англичанин. — Но редко.

* * *

«Покров над Троицей» https://author.today/work/218929

На всём пространстве перед Троицким монастырем, от разрушенной мельницы до лукового поля, резались, рубились конные и пешие, сжав зубы, почувствовав близость военной удачи, не желая уступать ни пяди и твёрдо намереваясь закопать супротивника в осеннюю землю либо лечь в неё самим. Монастырская артиллерия пристрелялась и уверенно гвоздила фунтовыми ядрами новые подходящие резервы Сапеги, отгоняя их от баталии и не давая переломить исход битвы.

Под сабельным ударом раскроился добротный панцирь полковника Лисовского, калёная стрела вонзилась ему в обе щеки навылет и выбила зубы. У поляков были захвачены в плен три ротмистра, у русских — четыре сотника. Долгоруков лишился коня, но остался жив. Выбывших из строя офицеров рангом ниже никто не считал. Все ждали, каким будет последний козырь в противоборстве, и он оказался совершенно неожиданным.

Земля в месте второго подкопа поднялась, и оттуда, словно из преисподней, вырвались языки пламени и густой пороховой дым. Комья грязи взлетели, как потревоженные птицы из гнезда, и долго падали на вытоптанное поле. Это Никон Шилов и Пётр Солота, исчерпав возможности сопротивления в подземелье, взорвали подкоп, погибнув вместе с наседавшими на них литвинами.

Удар пришелся на центр построения лисовчиков, часть из которых попадала, провалившись в рукотворную яму. Выжившие второй раз за день пустились наутёк, устрашившись разверзшейся перед ними бездны. Жертвенностью и мужеством обычных крестьян, ничего не смыслящих в военной тактике, дело было сделано. Враг надломился.

Не столько силы, сколько вера в свою удачу покинула поляков, и участники баталии начали поспешно откатываться, отступать в сторону укрепленного гетманского лагеря.

Печатное издание книги — на Озоне https://ozon.ru/t/AsYQY51

На ВБ: https://www.wildberries.ru/catalog/933109448/detail.aspx?size=1407286092

Заказы на книгу с автографом автора принимаются здесь: https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU

Глава 27

Шпионы

Сперва это было лишь зыбкое движение из небытия, будто чья-то невидимая рука осторожно отодвигала тяжелый, влажный полог забвения, и сквозь него, как сквозь толщу мутной воды, медленно проступал мир. Василиса распахнула глаза — и сердце ее оборвалось. Тьма. Непроницаемая, густая тьма стояла вокруг нее, как если бы она стояла в подземелье, давно оставленном людьми и отданном на откуп ночным духам. Ни отблеска, ни проблеска, ни единой спасительной искры. Темнота была настолько плотной, что ей почудилось, что она потеряла зрение.

Стрешнева судорожно втянула носом воздух. Запах был чужой: не морской, не палубный, не госпитальный, пронизанный карболкой и ещё какой-то химией. Пахло воском, пылью, застарелой тканью, какими-то сухими травами, так популярными у её бабушки, старым деревом, какой бывает в музеях и антикварных лавках. И от этого запаха — странного, почти домашнего и в то же время неживого — ей стало еще страшнее, потому что страх всегда особенно мучителен, когда не видишь, кого нужно бояться, но он вполне может находиться где-то рядом.

Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Под ладонью ощущалась гладкая простыня, под плечами — мягкая подушка и постель, не похожая ни на койку, ни на носилки, на которых её, как мешок с костями, несли куда-то по качающемуся коридору корабля… Да, точно, было тесно, слышно было чью-то торопливую речь, и чужие руки на плече… Она помнила это не как ясную картину, а как обломки сна: подняли; понесли; кто-то сказал что-то резкое и тревожное; потом белые, размытые овалы лиц; темная линия плеч; скрип; покачивание и провал, глубокий, бездонный, в который падала её память.

Василиса с усилием сжала губы, удерживая панический стон, рвавшийся из груди. Если она не видит — значит, все действительно кончено? Значит, контузия, которая достала её в гидроплане, взяла своё и выжгла свет? Глаза распахнуты, но взгляд проваливается в густую, первородную смолу. «Ослепла?». Мысль пришла с животным холодом, сковавшим затылок. Стрешнева распласталась, вцепившись пальцами в простыню, силясь разодрать взглядом эту пустоту, но та была непроницаема, как вековая стена склепа. Тишина звенела, давя на барабанные перепонки.

В такие минуты разум особенно жесток: он не утешает, а, напротив, подносит к глазам самое страшное и требует признать правдой. И она почти уже признала. Сердце колотилось так отчаянно, словно пыталось вырваться из тесной темницы ребер и бежать впереди нее, туда, где свет, день и главная система коммуникации человека с окружающей средой — зрительная.

Но время шло, и с каждой протекающей в молчании минутой тьма начала странно редеть. Не уходить — нет, а