Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев

для него сузился до этой неподвижной фигуры на коне, воплощавшей в себе надменную тишину и безнаказанность. Тот сидел в седле своего вороного скакуна изваянием из темного гранита, высокомерно застывшим над бушевавшими страстями. Контраст был невыносим: живое, клокочущее пламя ненависти Даниила наталкивалось на ледяное, мертвенное спокойствие всадника.

— Ну что, ушлёпок, поговорим по-мужски? — набычившись, Даниил сделал широкий шаг к хозяину дома.

— Halt! («Стоять!») — Хлесткий, как удар бича, выкрик ударил в лицо, заставив Даниила замереть на полушаге. У калитки, залитой ослепительно белым солнечным светом, стоял тот самый англичанин, разговор которого он подслушал во дворце Главного командира и потом видел мельком на вокзале Севастополя.

* * *

Попаданец в тело умирающего Петра Великого и «работа над ошибками». Предотвратить дворцовые перевороты и закончить начинания Петра. Большие скидки на все книги серии. Первая книга здесь: https://author.today/reader/574237/5452683

Глава 26

Хью Ричард Стэнхоуп

В этот момент мир для Даниила будто раздвоился. На периферии сознания застыл запах крови и пота, а в центре, словно проявившийся на негативе, стоял призрак — тот которого он встретил в съёмочном павильоне 21 века, а потом подслушал-подсмотрел уже здесь — в 1916 м — в Главном дворце командира. Голос англичанина, прозвучавший среди крымского зноя, показался Мирскому ледяным острием, коснувшимся самого незащищенного места — тайны его появления и пребывания в этом времени.

— О, мистер, это было… впечатляюще! — произнес гость на русском, чеканя слова с тяжелым, породистым акцентом. Он медленно двинулся вперед, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а холодная оценка знатока. — Ваша работа саблей… Это не просто выучка, это настоящий артистизм смерти.

Мирский слушал его и и даже вроде улыбался, а голове набатом билась мысль: «Он, скорее всего, всё же видел меня там, в штабе. Он, может быть, видел меня на вокзале. И он же видел меня в будущем… Или это не он? Кто он, чёрт возьми⁉»

Англичанин, тем временем, перевёл тяжелый взгляд на хозяина дома, который всё еще возвышался в седле. — Довольно этого балагана! — приказал он тоном человека, привыкшего помыкать министрами. — Уберите своих людей. Сейчас же.

Реакция гордого хозяина поразила Даниила. Куда делись спесь и ледяное презрение? Тот, кто мгновение назад готов был растоптать незваных гостей копытами, теперь склонил голову в почти подобострастном поклоне. Короткие, резкие команды на татарском прорезали тишину двора. Слуги, возникшие бесшумно и стремительно, словно тени, подхватили раненых и также быстро скрылись. Двор опустел молниеносно, как будто никого и ничего здесь не было и только пятна крови на расписной наземной плитке не давали подумать, что всё произошедшее только почудилось.

Даниил, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя сердце его колотилось о ребра, как пойманная птица, медленно убрал саблю в ножны. Металл звякнул, ставя точку в этом раунде.

— Ахиллес, спрячь пушку, — не оборачиваясь, бросил он соратнику.

Англичанин подошёл ещё ближе. Его облик — безупречный, несмотря на дорожную пыль, — диссонировал с диким пейзажем и был из тех, что сразу выдаёт человека, у которого и «пиджак с иголочки», а характер не по погоде. Даже дорожная пыль, осевшая на плечах, не могла нарушить эту почти театральную собранность: он стоял, будто сошёл со страниц старого романа, где «по одёжке встречают, по уму провожают», а потому каждая складка на его твидовом костюме, каждая линия шляпы и каждая безукоризненно подобранная деталь работали на один образ — человека, привыкшего держать марку даже посреди нецивилизованной стихии. В нём было что-то от пословицы «держит себя в руках», только здесь это относилось не к жесту, а к самой манере существования: сдержанной, уверенной, почти непробиваемой. Он напоминал английский чайный сервиз, случайно поставленный на походный стол: вещи вокруг — суровы и грубы, а он — точен, гладок, выверен, словно подтверждает старую истину, что «и на камне можно цветок вырастить», если присутствует соответствующая школа и достаточное количество денежных знаков.

— Позвольте представиться. Хью Ричард Стэнхоуп, — произнес он церемонно. — частный коммерсант и фотограф из Севастополя, ищу удачные ракурсы… и интересных людей. С кем имею честь?

Даниил помедлил. Имя, которое прозвучало, выглядело слишком громко для обычного бизнесмена. Впрочем в его необычности Мирский убедился еще во Дворце главного командира в Севастополе.

— Мичман Граф, — сухо ответил он, стараясь максимально упростить свою легенду.

Стэнхоуп удивленно приподнял брови и в его глазах блеснуло нечто, похожее на триумф охотника, обнаружившего добычу в самом неожиданном месте.

— Граф? — переспросил он, и в его голосе проскользнула нотка уважения. — Признаться, мистер Граф… я никак не ожидал встретить вас именно здесь.

А мы знакомы? — спросил Мирский по-английски, словно проверяя ногой тонкий лёд. Он произнёс эти слова медленно, будто пробуя каждую фонему на вкус.

Англичанин на миг отступил, будто сама интонация Мирского, сухая и ровная, заставила его как-то по-новому взглянуть на собеседника. Лицо его преобразилось с почти театральной быстротой: брови ещё Больше приподнялись, уголки губ дрогнули в восторженной улыбке, а в голосе, когда он заговорил снова, появилась та подчеркнутая, благожелательная певучесть, которой так часто прикрывают внезапную настороженность.

— О, сэр, прошу простить мою оплошность! — воскликнул он с истинно английской обходительностью, так выверенной и безупречной, что от нее становилось еще тревожнее. — Я и не предполагал встретить в этой глуши человека, столь свободно владеющего языком Шекспира. Какая приятная неожиданность! Какой редкий случай! Ваша речь превосходна, право, превосходна….

Он чуть склонил голову, словно перед ним стоял не провинциальный мичман, а старый знакомый, чье появление надлежало встретить с восторженным почтением. В этих похвалах было слишком много тщательно отмеренного изумления, слишком много любезности, натянутой до звона, и Мирский почувствовал, как под ней шевелится цепкая, оценивающая личина, привычная мимикрировать, торопливо примеряющееся к заранее приготовленной роли из длинного списка разученных.

Англичанин улыбался все шире, уже почти с облегчением, будто редкий ответ на его вопрос не просто обрадовал его, а помог решить какую-то внутреннюю дилемму. Он заговорил быстрее, сбиваясь на мелкие, рассыпанные в воздухе восклицания:

— Прекрасно, просто прекрасно! Наконец-то можно говорить без переводчика, без лишней суеты, без этого ужасного смешения жестов и недопонимания. В таких местах это почти чудо, не правда ли? Настоящее спасение для ума… и для дела.

При этом он продолжал смотреть на Мирского с тем самым пристальным, почти неулыбчивым вниманием, которое не портило ни