Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев

будто становиться менее безжалостной. Сначала в ней проступили более плотные и более легкие участки, затем — едва различимые границы предметов, как если бы ночь сама вспоминала, что ей положено оставить человеку хотя бы тень реальности. Василиса моргнула, потом еще раз, и внезапно различила над собой темный прямоугольник балдахина, тяжелую складку ткани, почти сливавшуюся с мраком. Шторы. Завешены плотно, до самого пола. Значит, это не слепота. Значит, ночь, уже начавшая отступление перед неизбежным восходом Солнца.

Она сначала не поверила, как не верят сразу хорошей вести после долгого ожидания беды. Потом осторожно повернула голову, и комната проступила из темноты по частям, как из подводной мглы поднимаются очертания затонувшего корабля. Резная спинка кресла. Угловатый силуэт комода. Тонкая линия двери. Картина или икона в дальнем углу — или ей только мерещится? — тусклым пятном поблескивала в слабом ночном отсвете. Все было тихо, неподвижно, и от этой неподвижности по коже прошёл мороз и родился следующий, не менее пугающий вопрос: Где она?

Вася попыталась вспомнить по порядку всё, что с ней случилось, но память отказывалась склеивать событийный ряд, отзывалась не сразу, а болезненно взбрыкивая, как раненая птица, бьющаяся в руке. Ещё раз по порядку: Пароход. Узкий проход между железными стенами. Чья-то рука на плече. Перекладывание на носилки — грубо, поспешно, тогда она списала это на торопливость. Лица над ней: бледные, расплывчатые, словно нарисованные на запотевшем стекле. Речь — невнятная, смазанная, в которой отдельные слова тонули, не успев обрести смысл. И потом — темнота, тяжелая, как вода в омуте.

Ей захотелось позвать кого-нибудь, спросить, где она, кто рядом, не опасно ли это место. Но голос не слушался. В горле стоял сухой, горький ком, будто туда набилась пепельная зола всех её последних страхов. Один страх сменил другой и начался он с тишины: когда ты лежишь среди чужих стен и не знаешь, что будет, если ты все-таки решишься подать голос, и насколько ты будешь рада видеть того, кто придёт на этот зов.

Она закрыла глаза, потом снова открыла их уже без паники. Лежала тихо, не двигаясь, вслушиваясь в темноту, будто в глубину колодца, ожидая, пока мрак сам раскроет своё лицо, однако к тому, что мрак неожиданно захрапит, завозится, уронит на пол какую-то железяку, Вася оказалась не готова, поэтому взвизгнула и торопливо закрыла ладошкой рот, но было уже поздно.

— Да мать твою разэтак! — услышала она мгновение спустя такой знакомый голос Мирского, прозвучавший в её ушах, как пение ангелов и с облегчением выдохнула, с удовольствием ощущая, как внутри неё раскручивается тугой клубок из нервов и фобий.

— Дэн, ты? — спросила она на всякий случай

— Васька! Проснулась? — в голосе артиста послышалась неприкрытая радость, — ну наконец то!

— Где мы? — задала Стрешнева первый и самый естественный вопрос

— Где мы, это не так важно, — хмыкнул в ответ Мирский и через мгновение за спиной Васи чиркнула спичка и зажёгся робкий огонёк свечи, — гораздо важнее вопрос — кто мы?

— Гоблины? Орки? Рептилии? — начала перечислять уже пришедшая в себя Василиса, которую позабавило такое начало разговора

— Уж лучше бы они, — ответил Даниил, наконец то появившись перед Васей. Тёплый, зыбкий свет скользнул по его глазам, отражаясь в них пляшущими сполохами. Он стоял у постели в мятом, небрежно расстёгнутом кителе и с таким же лицом, будто ещё не мог выбраться целиком из тяжёлой, тревожной дремы, уставший, с сероватой тенью под глазами; с вдавленной складкой на щеке, чуть ниже скулы — след чего-то грубого и ребристого, на чём он, видимо, спал.

Он передвинул свечу ближе, и Василиса наконец смогла различить комнату целиком. Это было узкое помещение, стены которого поднимались вверх не меньше, чем на четыре метра. Высокий расписной потолок, некогда, должно быть, нарядный и торжественный, хранил на белилах следы времени: они потемнели от копоти и древности, пропитавшись гарью прожитых лет. Через высокое окно с тонкими переплётами робко бледнел рассвет.

Мирский опустился рядом с ней неуклюже, но с такой непривычной, почти тревожной заботой, что Василиса, ещё не вполне пришедшая в себя, невольно насторожилась. Он присел на край постели, потом спохватился, будто слишком резко нарушил её личное пространство, и на мгновение замер, глядя на неё с тем странным выражением, в котором смешались усталость, облегчение и опасение. Пальцы его осторожно коснулись её лба — жест был удивительно бережным, почти домашним, и от этого внезапного ощущения абсолютно неожиданной заботы по телу Василисы пробежала слабая дрожь и она дёрнулась, как дёргается в людских руках дикий зверёк, не привыкший к нежности.

Дэн вздохнул, кивнул каким-то свои мыслям, потом губы его дрогнули в нервной улыбке, неуверенной и натянутой. Он застыл, вглядываясь в лицо Васи, словно пытаясь по внешнему виду определить самочувствие. На виске у него пульсировала венка — быстро, почти зло, диссонируя со спокойным выражением лица.

— Мы с тобой, Лисси, — сказал он вполголоса, и в его голосе слышалась та особенная усталость, какая бывает у человека, слишком долго живущего среди опасных выдумок и вынужденного принимать их за действительность, — немецкие шпионы, которых сдали в аренду англичанам. Как тебе сюжет?

Он попытался усмехнуться, но вышло криво и тревожно. Василиса смотрела в его глаза, ждала, когда будет произнесено кодовое слово «розыгрыш», но Дэн молчал, не торопясь разрядить атмосферу, и в воздухе повисла странная, почти зловещая тишина. Немецкие шпионы. Английский шпион. Аренда. Слишком нелепо, чтобы быть правдой. Господи, что здесь творится? Абсурд! Мир сошёл с ума. Сложилось впечатление, будто сама прифронтовая жизнь, измотанная потерями, конспирологией, шпиономанией, недомолвками и страхом, уже не способная воспроизводить классические детективные истории, прибегала к гротеску, как к последнему средству коммуникации.

— А ты… — прошептала она наконец, и собственный голос показался ей чужим, — ты сам-то веришь в этот сюжет?

Мирский снова дёрнул щекой, и в его усталых глазах мелькнуло что-то острое и колкое.

— Я верю только в то, что мы оба живы, — ответил он. — что ты, наконец-то, проснулась и теперь мы сможем выбраться из этого восточного царства. А всё остальное, Лисси, нам придётся разгребать совсем скоро и не факт, что успешно.

И в этой фразе, брошенной будто бы шутя, Василисе вдруг послышалось сразу и предостережение, и просьба, и усталый страх человека, который слишком многое увидел и передумал за эти дни и уже не был уверен, кому и чему