Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

корабль принял большое количество новых пассажиров, направляющихся из Азии в Африку. Вообще никаких японцев, китайцев, индийцев. Вместо них к нам прибыли арабы из Йемена, из Аравии, а также арабы и негры, ехавшие к себе домой в Эфиопию, и различные сомалийские земли: британские, итальянские, французские и прочие. Я не могу отличить арабов от негров. Для меня они все выглядят как сыновья и дочери чёрной расы. Но между собой они точно знают, к какой расе принадлежат, и держатся отдельно друг от друга. К нам, понятно, они относятся с подозрением. Боятся, как слабые сильных. У них есть основания бояться. Белые захватили здесь почти всё и относятся к рождённому там чернокожему населению далеко не гуманно…

Мы проходим через Аденский залив Индийского океана и входим в Красное море. Здесь всё арабское. Почти все говорят по-арабски. Люди ведут себя по-арабски, и места, мимо которых мы проходим, имеют арабские названия. Мы путешествуем через Баб-эль-Мандебский пролив, узкий проход из Аденского залива в Красное море. Здесь мы видим Азию с одной стороны и Африку с другой. Чем дальше мы продвигаемся, тем шире и шире становится Красное море. Воды спокойны, и наш корабль спокойно скользит по воде. Единственное, от чего мы страдаем, — это ужасная жара, которая невыносима. Она делает нас ленивыми и апатичными. Мы пьём много воды, часто принимаем душ, но это не очень помогает. Несколько минут мы чувствуем себя отдохнувшими, обновившимися, а потом снова покрываемся потом, и он льётся из нас рекой. Интересно, почему за всё время никто из нас не заболел от жары. На корабле умерли только двое. Один пассажир-англичанин и один член экипажа — столяр, который так любил нашу малышню и почти каждый день приносил нашим детям подарки — в основном резьбу по дереву, от которой дети получали огромное удовольствие. И всем нам, пассажирам-евреям, он очень понравился. И умер он глупо, как будто своими руками покончил жизнь самоубийством. Не зная Адена, он поспорил со своими коллегами — корабельными рабочими, что осушит в Адене две большие бутылки шнапса. И независимо от жары, это ему не повредит. И в последнее утро нашего пребывания в Адене он с группой коллег зашёл в такую столовую, где ещё подавали и спиртные напитки. В этот момент я тоже оказался там, мне захотелось зайти и выпить прохладительного напитка. Я видел, как друзья заказали ему две большие бутылки шнапса, а для себя — горячий кофе. И он начал исполнять своё обещание, и все взоры были обращены на него и следили, чтобы он не пролил ни капли горькой, ему действительно пришлось выпить каждый стакан со шнапсом. Когда он выпил всю бутылку с ещё одним стаканом из второй бутылки, я заметил, что ему стало плохо. Я подошёл к нему и попросил больше не пить. Он даже не захотел меня слушать. Я заметил его блуждающие глаза, как он после каждой рюмки отбрасывал голову на спинку стула, и было видно, что он больше не может пить. Но друзья добавили ему смелости и посоветовали выпить шнапс полностью: ведь осталось не так уж и много.

Он действительно выпил и выиграл. Но он уже не мог вернуться на корабль, и друзья сами отнесли его, принесли на место и уложили.

Через несколько часов наш корабль покинул Аден.

Тем временем они сообщили об этом капитану. Капитан спустился к нему и нашёл его в бессознательном состоянии. Тут же привели судового врача, а также врача-итальянца из пассажиров. Всю ночь над ним работали, давали разные лекарства, но это не помогло. Тогда решили сделать операцию: вскрыть брюшную полость и высвободить кишки. Но это тоже не помогло. А на следующее утро мы узнали, что он умер. Для нас, пассажиров-евреев, это было непростое испытание. Но на этом дело не кончилось. Капитан хотел похоронить его в море. Команда выдвинула требование привезти его к жене и детям в Бриндизи и похоронить там. Капитан не хотел об этом и слышать. И посреди Аденского залива произошла забастовка моряков, продолжавшаяся несколько часов. Наш корабль остановился, и рабочие провели несколько митингов, представители вели переговоры с капитаном, и в итоге капитану пришлось уступить требованию рабочих — мертвеца в гробу поместили в большой холодильник и повезли его в Бриндизи.

Через несколько дней капитан пожаловался мне на нынешнее время и сегодняшних рабочих, которые стали слишком наглыми, слишком требовательными и, как чуть что, бастуют…

Сильное впечатление на меня произвели похороны англичанина, где после всех церемоний священника с певцом, церемоний, как и везде на суше, мертвеца бросили в море. Для меня это было что-то жуткое, ужасное, противоестественное, и я почувствовал ещё большую жалость к мёртвому, и ещё хуже я себя почувствовал, когда увидел, как большая рыба моментально закружила вокруг мертвеца. У меня больше не было духу смотреть на море…

Мы проходим берега Эритреи в Африке. Как-то мы проходили мимо больших и малых островов, видели там даже жителей, растения, деревья. Мне очень понравились названия Фатима и Фатьма, которое арабы дают своим городам и портам. И вообще, названия городов по обе стороны Красного моря звучали для меня очень по-семитски, а в других названиях я часто выискивал еврейские корни.

Чем ближе к Земле Израиля, тем усерднее все учатся. Мы уже знакомы с языком иврит, большинство из нас говорит на иврите, а также мы специализируемся на знании географии Земли Израиля. Уроки проводились очень часто и почти все их посещали. Кроме того, у нас часто бывали концерты — итальянские народные мотивы и песни.

Освобождённые немецкие военнопленные как-то не чувствовали себя хорошо, и чем дальше мы ехали, тем сильнее они опускались. Им больше не приходило в голову воспевать свою ненависть к Англии и Америке, их «морали» или играть. Они говорили очень мало и в основном молчали. Ещё я заметил, что даже между собой они мало разговаривают. С необычайной покорностью во время остановок они подходили ко мне и просили купить самое необходимое в городе. Особенно избегали разговоров о политике. Мне их тогда было жаль. Ехали офицеры из главенствующего народа, и у них было меньше прав на корабле, чем даже у негров. И это, должно быть, действительно ужасная судьба — проделать такой долгий путь и не осмелиться сойти с корабля. И вот мы приближаемся к порту Массава[186], где наш корабль должен остановиться на несколько дней. И я полон огромной радости — скоро я буду в Африке.