34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон

— Хорошо, — говорит он.

— Как дела дома?

— Хорошо.

— С кем вы живете?

— Один.

— Вы нормально справляетесь?

Боб подозрительно смотрит на доктора Эсфахани и складывает руки на груди.

— Очень хорошо, спасибо.

Голубь неловко садится на подоконник между двумя пластиковыми шипами и воркует.

Доктор Эсфахани проводит беглый физический осмотр. Закончив, он благодарит Боба за уделенное ему время и говорит, что позднее к нему подойдет кто-то из врачей, чтобы все обсудить.

— Когда я смогу пойти домой? — спрашивает Боб, не понимая, что происходит.

Доктор Эсфахани уныло улыбается.

— Сначала нам нужно выяснить, почему вы здесь.

Когда медсестра отделения освобождается, она подтверждает догадки Рашми. Боб здесь по социальным причинам. Он жил один в маленьком таунхаусе, и его деменция сильно прогрессировала за последний год. Его ближайшая родственница, племянница с несколькими маленькими детьми, не может забрать его в свою крошечную квартирку. Боб не хочет и не может себе позволить переехать в пансионат для престарелых. Он недостаточно беден, чтобы претендовать на место, финансируемое государством, но из ценного имущества у него только дом. Из-за того, что деменция прогрессировала, у него изъяли водительские права и автомобиль. Однажды у него взорвалась микроволновая печь, и его племянница стала все больше беспокоиться о его безопасности. Боб отказывался от услуг сиделок, потому что либо был слишком горд, либо не понимал опасности своего положения. Вчера Боб упал и не смог подняться с пола. Парамедики привезли его в больницу. Обследование не выявило ничего, кроме деменции и общей слабости, и Боб застрял в больнице. Мы не можем отправить его домой, поскольку это небезопасно. Сейчас зима, и в доме престарелых при больнице нет свободных мест. До тех пор пока Боб, городской совет или Национальная служба здравоохранения не выбьет для него место в доме престарелых, он будет оставаться нашим пациентом и бесцельно занимать ценную койку.

Войдя в палату Боба, чтобы сообщить ему эту новость, я застаю его читающим газету в больших очках в черной оправе.

Я присаживаюсь на край его койки и объясняю, что ему следует оставаться в больнице, пока не будет решено, где он будет жить.

— Но вы говорили, что со мной все нормально, — говорит Боб.

— Да, но… у вас деменция.

— Я здоров, но мне нужно оставаться в больнице?

Он качает головой.

— Да вы с ума сошли, — говорит он, опуская газету на кровать. Я замечаю, что он читал ее вверх ногами.

— Я думал, у вас все забито, ребята?

— Да, больница сейчас заполнена, но мы опасаемся, что дома вы не в безопасности.

— Так можно я поеду домой? — спрашивает Боб.

Я замолкаю. Теоретически он может делать что угодно, но мы на опасной территории. Мы согласимся с его решением остаться, но если он захочет уйти, будем обязаны удержать его на основании неспособности принимать рациональные решения, несмотря на то, что его желание уйти вполне рационально.

Мы не очень хотим, чтобы он был здесь, и он сам не хочет оставаться, но все равно должны удержать его.

— Мы хотели бы, чтобы вы остались в больнице, — говорю я. — Я слышал, что у нас вкусно кормят.

Он внимательно смотрит на меня.

— Вы мне кого-то напоминаете, но я не помню кого, — говорит он.

Я смеюсь.

— Просто нужно время, чтобы вспомнить, — отвечаю я.

Он пожимает мне руку, словно мы заключили деловую сделку.

— Ладно, я останусь, — соглашается он.

Во время утреннего обхода мы узнаем, что Боба перевели в четырехместную общую палату. Это было необходимо, чтобы освободить одноместную палату для умирающего пациента, но Боба из-за его деменции это окончательно сбило с толку.

Все пациенты в пижамах, а врачи в медицинских костюмах. Мы стоим рядом с другим пациентом из этой же палаты, но, пока доктор Эсфахани разговаривает с ним, я не могу сосредоточиться. Дело в том, что Боб хихикает. Он сидит на стуле у своей койки в бледно-зеленой пижаме и выцветшем коричневом халате с орнаментом пейсли. Я вижу, что он заглядывает в другую палату, расположенную в шести метрах, где медсестра Салли застилает койку. Боб снова смеется, а затем начинает возмущаться.

— Только взгляните на нее! — говорит он громко, не обращаясь ни к кому в отдельности и махая рукой в сторону Салли. — Господи, да она все не так делает.

Затем он повышает голос и восклицает на всю переполненную палату:

— Так нельзя делать! Нельзя сворачивать бумагу горизонтально.

Фил, пациент с соседней койки, выглядит рассерженным. У него большая лысина, обрамленная кудрями, очки в проволочной оправе, худое тело, фиолетовый махровый халат в белую полоску и фиолетовый нос. Он похож на безумного профессора.

— Боже, покажите ей, как это правильно делается! — ревет Боб в лицо Филу. — Мы никогда не сдадим заказ вовремя, если будем работать с такой скоростью.

Затем он снова посмеивается.

— Боже, если мой брат увидит, что все делается так, он никогда не расплатится.

— Простите, не могли бы вы заткнуться? — громко говорит Фил. Обычно он тихий и замкнутый, но у него инфекция мочевого пузыря, которая делает его раздражительным, и крики Боба сводят его с ума.

— Успокойся, дорогой, я просто стараюсь помочь, — парирует Боб.

— Просто заткнись, — сердито отвечает Фил, показывая Бобу кулак.

— Ты никогда не имел дело с рулонами, — продолжает Боб, не веря, что Фил отказывается соблюдать субординацию. — Придерживайся книги заказов.

— Я скажу, куда тебе засунуть свою книгу заказов, — говорит Фил, явно раздраженный отношением Боба. — Не указывай мне, что делать, придурок.

Я подхожу к ним.

— Джентльмены, не могли бы вы вести себя спокойнее? Вы в больничной палате. Здесь находятся больные люди.

Фил что-то бормочет и возвращается к обычному спокойному состоянию, но Боб выглядит упавшим духом. Больница? Больные? Только что он был мужчиной в расцвете лет и командовал у себя на работе. Я чувствую вину за то, что так резко вернул его в реальность.

Короткими зимними днями и долгими ночами, плавно переходящими в недели, Боб становится эмоциональной опорой палаты: когда он весел, там весело, когда подавлен, там спокойно, а когда злится, там все пылает. Мы никогда не знаем, к чему придем.

Бывают дни, когда его сознание относительно ясно, но иногда оно колеблется от ясности к спутанности.

Он кажется счастливее, когда погружается в свое прошлое. Когда Боб принимает плату за типографию, где раньше работал, он с апломбом занимает должность заместителя управляющего. Когда в больницу приходят волонтеры и устраивают для пациентов чайные танцы, он с радостью возвращается в мир после Второй мировой войны и на Белые скалы Дувра.