34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон

Он улыбается сквозь слезы.

— Она научила меня джиттербагу[15]… — говорит он и замолкает.

— Понятно, — отвечаю я, наблюдая, как снег медленно покрывает тропинки и дорожки вокруг больницы. Натриевые фонари уже горят, хотя еще только ранний вечер.

— Как выглядит Дейзи? — спрашиваю я.

Он открывает рот, собираясь ответить, но затем останавливается, опускает голову и снова начинает рыдать.

— Я не помню, — говорит он.

Я хлопаю его по руке.

— Не беспокойтесь, я ее найду, — повторяю я и встаю.

Он с подозрением смотрит на меня. Что-то щелкнуло в его голове, и он больше не доверяет моей актерской игре. Он мне не верит.

— Мне нужно выбраться отсюда, — говорит заплаканный Боб. Теперь он возбужден. Он сбрасывает мою руку и пытается встать.

— Не сейчас, Боб, — говорю я, преграждая ему путь.

— Мне нужно уйти, — кричит он, пытаясь меня оттолкнуть.

— Боб, вы в больнице, помните? Вам нужно остаться.

Джейкоб, крупный темнокожий медбрат, встает у меня за спиной.

— Боб, садитесь. Я дам вам чашку чая, — говорит он.

— Отвали, черный ублюдок, — отвечает Боб.

— Вы не должны разговаривать с Джейкобом в таком тоне, — твердо говорю я.

— Не беспокойтесь, — смеется Джейкоб. — Боб не хотел меня обидеть. Мы друзья.

Что-то в тоне Джейкоба успокаивает Боба, и он, всхлипнув, пятится и садится в кресло. Джейкоб берет с тележки чашку чая, и я оставляю их вдвоем. Заглянув в палату через несколько минут, я вижу, что Боб спит, положив голову на массивное плечо Джейкоба. На улице стемнело. Из-за разницы в габаритах Боб похож на мальчика, уснувшего на плече отца. Или Джейкоб напоминает мальчика с тряпичной куклой.

Когда я прихожу в палату утром, Боб дремлет в постели и что-то бормочет. У него на лбу блестят капли пота.

— Я только что измерил его температуру, и оказалось, что у него жар, — говорит Джейкоб.

Я осматриваю его, и по треску в его грудной клетке становится очевидно, что он подхватил инфекцию дыхательных путей. В течение нескольких дней ему будут внутривенно вводить жидкости и антибиотики. В палате очень тихо, когда он, больной, лежит в постели, и персонал крайне обеспокоен, что он может умереть.

— Он выкарабкается, — говорит мне Джейкоб. — Ты крепкий орешек, да, Боб? — добавляет он, поворачиваясь к Бобу. Несмотря на его слова, я замечаю, что он встревожен.

Я звоню племяннице Боба и объясняю ей, что он болен, и возможности лечения ограниченны. Перспектива его смерти заставляет ее погрузиться в размышления. Она очень любит Боба, хотя они никогда не были особенно близки. Он не подпускал людей близко и всегда был довольно замкнутым человеком. Начиная с ее детства и до последнего года, Боб всегда приходил на рождественский ужин к ней и ее семье, но никогда не оставался на ночь. Он и его брат (ее отец Дерек) не знали родную мать и воспитывались в приемной семье, где их не любили. По крайней мере, так она поняла из сухих рассказов своего отца. Она считает, что именно поэтому они оба были такими замкнутыми. Они вместе работали в типографском бизнесе. Боб всегда смотрел на Дерека с восхищением, а Дерек процветал благодаря уважению брата. Она говорит, что когда Боб на год уехал в Манчестер, чтобы попытаться расширить бизнес, Дерек казался сломленным. Когда Боб вернулся, им обоим стало легче.

— Вы когда-либо слышали о Дейзи? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает она. — Кто это?

— Боб говорил о ней. Думаю, это его старая любовь.

— Я никогда о ней не слышала, — говорит она задумчиво. — Он никогда не рассказывал о своих женщинах. Как я уже сказала, он всегда был замкнутым. Он последний представитель этого поколения в моей семье. Будет печально, если никого не останется.

Состояние Боба постепенно улучшается. Жар спал. Он снова начал есть, пить и сидеть в кресле. Однажды утром он делает мне замечание из-за мятой рубашки.

— Над тобой будут смеяться, если ты не приведешь себя в порядок, — говорит он, все еще слабый после пневмонии. — Не нужно давать им повод.

— Я исправлюсь, — говорю я, гадая, кому не должен давать повод. — Я рад, что вам лучше, Боб.

По какой-то причине я протягиваю ему руку, и он пожимает ее.

— Глупый парнишка, — говорит он.

На следующее утро я захожу в палату и вижу, что на койке Боба под ярко-желтыми подсолнухами лежит полная потная женщина с копной крашеных рыжих волос. Это пробуждает неприятные воспоминания, и я чувствую, как у меня ускоряется пульс и сжимается желудок. Я подхожу к Салли, которая сидит на посту медсестер и заполняет бумаги после ночной смены, и указываю на койку.

— Боб?

Видя выражение моего лица, она улыбается.

— Вчера в доме престарелых освободилось место, и его сразу приняли.

Я выдыхаю.

— Слава богу! — говорю я.

Салли читает мои мысли.

— Он был очень доволен и поехал с радостью.

— Я рад. Это хороший дом престарелых?

— Да, неплохой, — отвечает Салли.

— Я буду скучать по нему, — говорю я. — Четыре месяца он был душой этого места.

Салли смеется.

— Прежде чем уйти, он сказал, что типография в безопасности в руках Дугласа и что мы должны осторожнее обращаться с рулонами.

— Он знал нас как облупленных, — говорю я.

Лицо Салли внезапно принимает серьезное выражение.

— Пока он был здесь, мы заставляли его волноваться, переводили из палаты в палату, чуть не позволили инфекции убить его… И все потому, что не могли найти того, кто оплатит место в доме престарелых, которое стоит гораздо меньше этого, — грустно говорит она, указывая рукой в направлении койки, где лежит рыжеволосая женщина.

— У Боба была деменция, — добавляет Салли, — но это мы вели себя как сумасшедшие.

Бункер

Пожилой мужчина медленно проходит по кабинету и осторожно опускается на стул. Оказавшись на своем месте, он лучезарно мне улыбается.

Мы начинаем с разговора о ненастной погоде и числе бездомных на улицах. Клайв говорит, что скучает по жене, но часто видится с сыном, живущим неподалеку. Каждый день он ходит в местный паб, где выпивает кружку пива, ужинает и болтает с барменом и завсегдатаями заведения о политике, местных новостях и футболе.

Когда я спрашиваю его, как он себя чувствует, он отвечает, что нормально.

— Все как обычно, разве что колено скрипит сильнее, — говорит он.

— Вы решили отказаться от лечения? — спрашиваю я, имея в виду рак, поразивший его предстательную железу, лимфатические узлы и кости.

— Да, я ведь должен от чего-то умереть, — говорит он с