Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

Она пела, а я смотрел в зал, наблюдая, как светлеют лица, как кто-то тайком утирает слезу, а кто-то улыбается. Генерал Петров сидел в первом ряду и не сводил восторженного взгляда с Зинаиды Ованесовны. А она пела, и её голос проникал в сердца, заполнял не только пространство зала, но и души людей.

— Довольна я своей судьбою, того, что пройдено, не жаль, но как мне хочется порою вернуть безоблачную даль. Поговори со мною, мама, о чем-нибудь поговори, зо звездной полночи до самой. Мне снова детство подари…

Песня и меня не оставила равнодушным. Одно дело потихоньку репетировать в самолете, и совсем другое — слушать, как Зинаида поет в полную силу своего великолепного контральто. Эту песню в моей той жизни, которая теперь кажется сном, исполняла Валентина Толкунова. Хорошо пела, душевно, но на мой взгляд, Зинаида Ованесовна пела лучше, душевнее.

— Минуты сказочные эти навек оставлю в сердце я. Дороже всех наград на свете мне песня тихая твоя. Поговори со мною мама, о чем-нибудь поговори, до звездной полночи до самой. Мне снова детство подари…

Она закончила песню, я перестал играть. Впервые нам подарили цветы, мне букетик первоцветов, а Зинаиде — охапку мимозы.

Следующим вышел Иосиф Самуилович.

— Друзья, большая часть Приморской армии — одесситы! И я спою в честь этого песню про Одессу!

И он спел «Жемчужину у моря». Потом на бис исполнил «шаланды полные кефали».

— А что все про Одессу! — раздался громкий девичий голос, кстати, хорошо поставленный, яркий, эмоциональный.

Генерал Петров оглянулся и тоже крикнул:

— Зиба! Ты что кричишь оттуда, с задворок зала? Выходи на сцену, ты станцуешь, тебе песню споют!

Зрители сзади задвигались, пропуская высокую, стройную брюнетку. Она была очень красива, той уникальной восточной красотой, когда каждая по-отдельности черта лица вроде бы самая обычная, а вместе они складываются в такой гармоничный образ, что хочется смотреть и смотреть.

Она тоже была в платье, но не таком, как у остальных. Её платье было явно из личных запасов, с характерным желто-красно-зелено-черным рисунком. Я даже вспомнил. Как называется эта ткань: хан-атлас! Как-то, еще в советское время, ездили с Валентиной в Ташкент — по путевке. И там она купила себе отрез такой ткани. Сшила платье и щеголяла в нем, на зависть всем соседкам. Но платье на тонкой фигурке Зибы был не мешковатым, как носили узбекские женщины, а вполне светского фасона — приталенное, с широким пышным подолом.

Она вышла к нам и представилась:

— Я Зиба Ганиева. Моя мать с Узбекистана, а отец из Азербайджана. Вот вы про Одессу здесь пели, а про другие народы Советского Союза? Про другие города? Спойте про Ташкент! — потребовала она и топнула ножкой.

Я глянул и окончательно обалдел: на её ногах красовались маленькие сапожки из мягкой кожи, украшенные по голенищу вышивкой. Ножка у Зибы была размера тридцать пятого — не больше.

Я улыбнулся — огонь-девчонка!

— Да разве можно не петь песни про Ташкент? — воскликнул я и запел:

— Есть на Востоке добрый город, в кольце садов, в кольце огней. Он по-особенному дорог бескрайней Родине моей, — дальше мелодия взлетала вверх, и так же взлетали вверх тонкие руки Зибы.

Девушка танцевала и мне казалось, что у неё нет костей — настолько плавными, по-змеиному гибкими, были её движения.

— Он весело и чернооко глядит со смуглого чела. Сияй Ташкент, звезда Востока, столица дружбы и тепла! Сияй Ташкент… — я пел, смотрел на пластичный вихрь танца, на яркую танцовщицу, похожую на экзотическую птицу и думал: а ведь для нас — тех, кто жил в шестидесятые-семидесятые-восьмидесятые — песня всегда была радостью, праздником.

Следующий куплет спел более бравурно, более торжественно:

— Когда война опустошала и разрушала города, его земля теплом дышала, звала, звала друзей сюда. Чье сердце было одиноко, к тому надежда здесь пришла, сияй Ташкент — звезда Востока — столица мира и добра!

Я пел и параллельно думал о семье Шамахмудовых из Ташкента, усыновивших в войну пятнадцать осиротевших русских детей. Потом вспомнилась другая фамилия, из когда-то, уже после перестройки, попавшейся на глаза статьи под названием «Наша узбекская мама» — на фото старенькая узбечка в окружении своих русских детей, уже взрослых, вставших на ноги. Тоже пятнадцать, в городе Катта-Кургане. И это не единичные случаи, детей усыновляли по всем республикам, до куда не докатилась война. Люди подставляли плечо, показывали такие высоты духа, взаимовыручки, да что там — простой человеческой доброты. И не делились ни по национальности, ни по территориальным признакам, и не было этого: «свой-чужой». Куда все это пропало в той моей жизни, которую иногда просто больно вспоминать?..

— Сияй Ташкент… — пел я и думал: рефлексирую?

Нет, не рефлексирую — ностальгирую! Не по дешевой колбасе, не по мороженому за двадцать или сколько там копеек, не по квартирам и гарантированной зарплате, о чем в той жизни прочел кучу книжек про попаданцев.

Нет!

Я ностальгирую по этому вот единству, по гордости за свою Родину, за свою страну…

Я ностальгирую по этим вот людям, которые победили в Великой Отечественной…

По тому времени, когда бросить кусок хлеба в мусорное ведро считалось преступлением. Когда, увидев на земле корку хлеба, любой прохожий не думая нагибался и поднимал её с земли, чтобы ненароком никто не наступил — уж лучше на ветку дерева или на забор, птицам…

Закончилась песня раньше, куплет про Ташкентское землетрясение шестьдесят шестого года я не стал петь. Может, в этой реальности его и не случиться, Бог милует?

Замерла танцовщица, точно уловив последний звук инструмента.

К нам поднялся сам генерал Петров, пожал мне руку, а Зибе вручил букет мимозы.

— Зибочка, я бы тебе охапку роз подарил, да где их сейчас возьмешь? — забавно смущаясь, произнес он очень тихо, но я услышал.

— А про любовь будут песни? — снова выкрикнули из зала.

— Обязательно! — я улыбнулся и запел:

— Зорька алая, губы алые, а в глазах твоих, а в глазах твоих неба синь. Ты любовь моя долгожданная, не покинь меня, не покинь, — тут дядя Ёся подхватил со своей скрипкой, как всегда скорее чувствуя мелодию, чем зная её.

— По плечам твоим спелым колосом льются волосы, только голову. Только голову запрокинь. Своей гордостью, своим голосом, не покинь меня, не покинь… — перед внутренним взором стоял сначала образ Валентины, с её пшеничными волосами, заплетенными в тугую косу, которую она в молодости постоянно перекидывала через плечо. Потом вспомнилась Зоя — такая, какой я её