Серый генерал - Аллен Герэн

Чтобы иметь возможность выполнять все это, я должен был зарекомендовать себя примерным гражданином ГДР, активно участвовать в общественно-политической работе, заботиться о том, чтобы на лацкане пиджака у меня всегда был значок партии СЕПГ, не портить отношения с окружающими, уклоняться от новых назначений по работе и не вмешиваться в политические дискуссии на улицах во время поездок в Берлин, дабы не привлекать к себе внимание…

Отчеты, которые я отсылал в ведомство, имели пометку «AMBOZ». Это слово служило мнемотехническим приемом, позволяющим ничего не забыть. Оно должно было напоминать мне, что «А» — это «Арт» (вид), «М» — «Менге» (количество), «Б» — «Бешаффенхайт» (качество), «О» — «Орт» (место) и «Ц» — «Цайт» (время). Свои отчеты мне надлежало писать специальными чернилами… Указывая номер телефона, я всегда должен был прибавлять по единице к каждой цифре. Например, вместо номера 64-61-55 я указывал 75-72-66…

Другая важная рекомендация заключалась в том, чтобы заранее продумать и иметь наготове правдоподобное объяснение каждого из моих действий. Например, при поездке в Берлин мне следовало всегда быть готовым в случае контроля объяснить, зачем я туда еду. Но мне давались не только инструкции. В Западном Берлине я учился на курсах. Я завел две тетради, куда заносил описания знаков отличия советских военнослужащих, их нагрудные значки, а также типы автомашин, с тем чтобы уметь разбираться в них. На курсах меня учили всегда действовать в одиночку, никого не посвящать в то, что делаю, наблюдая за советскими учреждениями, никогда не замедлять шаг, проходя мимо них, записывая данные прямо в кармане… Для осуществления этой деятельности меня снабжали разными вещами… Прежде всего, как только я дал согласие, — деньгами. Основу составляли сто марок в месяц: меньшая часть — в марках ГДР и большая — в западногерманских. Эти деньги переводились на открытый на мое имя счет в одном западноберлинском банке. Всего я получил таким образом 2930 марок: 730 марок ГДР и 2200 западногерманских… Кроме того, как только я согласился работать с ними, они дали мне деньги на приобретение мотоцикла «Ява», а впоследствии снабдили и фотоаппаратом для съемки советских автомашин; затем мне пришлось купить два совершенно одинаковых портфеля и отвезти их на Запад. Один из них служил для перевозки кинокамеры, которую впоследствии предполагалось вмонтировать в мотоцикл. Момбер говорил, что технические специалисты ведомства изучают этот вопрос, но они так ничего и не сделали…

Я имел также весьма точные директивы на случай опасности. Существовало три вида тревоги в зависимости от серьезности создавшейся обстановки. Если опасность была небольшой, меня предупреждали почтовой открыткой. В текст открытки включалось слово «отпуск». Это служило сигналом к прекращению всякой деятельности, но я не должен был ничего менять в своем образе жизни. В этом случае мне надлежало бездействовать до получения другой почтовой открытки, в которой на этот раз указывался совершенно незнакомый мне адрес отправителя. Этот адрес я должен был рассматривать как приказ к возобновлению деятельности и в то же время как место, куда отныне мне следовало посылать свою корреспонденцию. Второй вид сигнала предусматривался на случай более серьезной опасности. Сигналом служило письмо с пометкой «срочно». Я должен был тотчас уехать из дому, сменить работу, оставив, однако, за собой возможность возвратиться и быть в состоянии объяснить свое отсутствие. Наконец, в последнем случае, при очень серьезной опасности, сигналом служила телеграмма. В этой телеграмме, как было условлено, меня извещали о смерти моего дяди, проживающего в Западном Берлине, адрес которого был известен ведомству. Получив такую телеграмму, мне надлежало немедленно покинуть ГДР и ехать в Западный Берлин.

При контактах в Западном Берлине сотрудники ведомства строго придерживались правил безопасности.

Если я не знал человека, с которым мне предстояло встретиться, я должен был держать в руке газету или сделать так, чтобы она высовывалась из кармана. Встречи происходили всегда в каком-нибудь людном месте. Помню, например, павильон фирмы «Фольксваген» в Западном Берлине, в районе Шенеберг, афиши с анонсами о кинопрограммах, в двух-трехстах метрах от станции метро «Цоо», развалины церкви Гедехтнискирхе, что в начале улицы Курфюрстендам, и т. д. Оттуда мы шли в какой-нибудь ресторан или кафе, причем всегда в разные. Как правило, это были небольшие, мало посещаемые заведения. Встречи отличались постоянным разнообразием вариантов, и я даже помню одно рандеву, состоявшееся в бассейне, неподалеку от аэродрома Темпельгоф. Я получил тогда инструкцию быть в купальном костюме…»

Рассказывает третий…

«Мое имя Конрад Врук. Тогда, в 1953 году, мне было двадцать шесть лет. Мой отец Альберт Врук жил в Польше и работал почтовым служащим в Тчеве, неподалеку от Гданьска. В 1939 году мои родители подписали так называемую 2-ю группу «немецкого списка». Это означало, что они решили стать немцами. В 1942 году, когда мне было 15 лет, я вступил в молодежную организацию «гитлерюгенд». Я работал служащим на вокзале в Тчеве и, когда мне исполнилось семнадцать лет, вступил в «трудовые отряды» и поехал учиться на курсы в Гданьск. В скором времени меня мобилизовали и направили в оккупационные войска в Литву. В октябре 1944 года меня зачислили в полк личной охраны СС «Адольф Гитлер». Это была отборная эсэсовская часть. Жили мы в казармах под Берлином…

Я принес присягу на верность Гитлеру… В марте 1945 года я попал в плен к советским войскам. Это произошло под Гданьском. Поскольку я хорошо говорил по-польски, я выдал себя за поляка, заявив, подобно многим силезцам, что был насильно мобилизован в германскую армию. Мне поверили и в ноябре 1945 года предоставили возможность вернуться в Польшу… В конце концов устроился работать на ферме в Гданьском воеводстве. Но дела мои пошли не очень хорошо, и я совершил несколько краж. Меня арестовали и в 1951 году осудили на десять месяцев тюрьмы. Но мне опять удалось скрыть свое прошлое.

Выйдя из тюрьмы, устроился строительным рабочим в пригороде Гданьска… Через год, в 1952 году, женился на Веронике Чубковской. Отец мой был недоволен этим браком. А потом мы с женой не поладили, и она потребовала развода…

В декабре 1952 года я решил продать все свое имущество и уехать в Щецин. Я отправился туда вместе с приятелем, с которым познакомился еще в тюрьме. Его звали Гельхар. После нескольких месяцев пребывания в Щецине мы