Ночь гнева - Андрей Александрович Васильев

— Говорит, — склонила голову к плечу Веретенникова. — Ведьм калмыцких так кличут, помню. А они тут при чем?

— Я за делами, — произнес Олег. — Тут все же показывать надо. Документально подтверждать, чтобы исключить возможность ошибки.

— Неси, — разрешила Павла Никитична, — и чайник в дежурке захвати. Водку пить желания нет, а вот чайком бы побаловалась.

Ровнин пулей метнулся наверх, где достал из своего сейфа еще днем припрятанные в него дела, после наведался в дежурку, где поразился тому, с какой скоростью его коллеги опустошают вроде бы огромную на вид корзину. Вроде и отсутствовал-то всего минут пять-семь, а они ее чуть ли не треть уже опростали! Если так пойдет, то останутся от лесных даров одни воспоминания, да заполненная почти доверху красными ягодами трехлитровая банка, как видно, предназначенная для Морозова.

Потому Олег тянуть не стал, положил дела на стол, включил мигом зашумевший электрический чайник, без особых церемоний оттолкнул в сторону заворчавшего что-то, точно медведь, Антонова, и тоже принялся набивать рот пахучей земляникой.

— Пореже черпай, — потребовал Баженов. — И ешь чего подвернулось, покраснее не выбирай! А то ишь ты, хитренький какой!

— Тебе стареть нельзя, Славян, — прожевав ягоды, заявил Олег.

— Почему?

— Да потому, что ты в метро всех достанешь. И в автобусах. Все тебе будет не так, все не эдак. Замордуешь своими советами и претензиями московское народонаселение до печени.

— Не состарюсь, не боись, — хохотнул Баженов. — Как и все мы. Раньше сдохну.

— Не накаркай, — помрачнела Елена. — Не зови беду.

— Зови — не зови, а у всех нас судьба одинаковая, — отмахнулся заместитель Морозова. — Из отдела единственный путь на заслуженный отдых — вперед ногами, по-другому никак. Не я первый, не я последний. И вообще, вот как ты, Ровнин, приперся, сразу у всех мысли пошли не в ту сторону. Было же весело и вкусно, а теперь… Тьфу!

— Ухожу-ухожу, — зачерпнув еще одну горсть, заявил Олег. — Раз уж я вам так мешаю.

— Не нам, а Баженову, — с ехидцей произнесла Ревина. — Я-то только рада твоей компании.

— Правильно тогда сказали — тебе в ведьмы надо было идти, — глянул на нее Славян. — Есть в тебе червоточинка в их стиле. Любишь ты клин между друзьями вбить, а потом смотреть, как они сраться станут. Только шиш тебе! Чего нам с Олежкой делить? Мы столько водки вместе выпили, столько баб…

— Поняла-поняла, — перебила его Елена. — Можешь не продолжать.

— Слав, а с теми двумя детьми что? — спросил у Баженова Олег. — Гули? Или просто «потеряшки»?

— Ясности нет, — чуть помрачнел тот. — На гулей ничего не указывает, свидетелей нет, следов тоже. По всему выходит — просто куда-то запропастились ребятишки, да и все. Или кто-то другой их умыкнул, такое тоже возможно.

— Кто другой?

— Верно все Славян говорит, — влез в беседу Антонов. — Вы же в курсе, что у меня земляк один в «конторе» есть?

— Ты его через день упоминаешь, так что да, в курсе, — привычно язвительно ответила Ревина. — Еще бы, такой повод для гордости.

— Из нашего класса только мы двое в столице закрепились, — и не подумал тушеваться юноша. — Так что есть чем гордиться. И нам, и нашим родителям. Еще Олька Рожкова, правда, в Москве живет, но если ее старики узнают, чем она занимается, то вряд ли обрадуются. Скорее наоборот.

— Рада за вас, за родителей и даже за Ольку Рожкову немножко. Какая-никакая, а личная жизнь у нее присутствует. Но ты отвлекся от темы. Чего земляк рассказал?

— Они недавно «цепочку» одну прижали, — невесть зачем чуть понизив голос, произнес Антонов. — Агентство по усыновлению. Ну, добросердечные европейцы сиротам нашим приемными родителями становились и их к себе в страны увозили. Кого в Германию, кого в Англию.

— Благое дело, — сообщил ему Ольгин, икнул и признался: — Все, больше не могу. Объелся.

— Благое-то благое, только вот не все дети там сироты были, — веско произнес Василий. — У иных и родители имелись, причем не алкаши какие-нибудь, а вполне нормальные, у которых здоровенькие и симпатичные ребятишки рождались. И кое-кто из усыновленных вообще в розыске значился, только не под тем именем, под которым из страны за кордон выехал. И всем им, что характерно, года по три-четыре.

— Ну да, самый удобный для таких дел возраст, — понимающе кивнул Славян. — Рассказать ничего никому не сможет, а через месяц бывшую жизнь уже и не вспомнит.

— Самая гнусь не в этом, — помрачнел Антонов. — Я так понял, что подавляющая часть этих детей вообще до мест нового проживания не доехала. Соотношение примерно один добравшийся к десяти пропавшим без вести. Да и не было их в большинстве своем вовсе, этих мест. И усыновителей тоже, документы на имена умерших людей оформлены. Вот такая петрушка. О деталях не спрашивайте, Валера в них не вдавался, но мы все люди взрослые, потому выводы сделать можем.

— Иногда мне кажется, что ни один гуль, ни одна горгулья не может соперничать в сотворении зла с человеком, — где-то через минуту сказала Ревина. — Ни по степени нравственного падения, ни по категории гнусности.

— Как-то так, — подтвердил Антонов. — А самое обидное, что не все за случившееся ответят. Наших-то повязали, а вот тамошних поди возьми за горло. Граждане другой страны же, мать их так! Тем более что большей частью давно покойные, то есть материально не существующие.

— Все, закрыли тему, — проворчал Баженов. — Так вот, в адресе пара люков канализационных имелась, мы вниз спустились, пошарились — тоже ничего. Ты же этих тварей знаешь, аккуратность не их конек. Только нет — ни обрывков одежды, ни игрушки, которая из рук ребятенка выпала. Пустота. Но я вот просто уверен — гули отметились. А ты, Олежка, мою чуйку знаешь.

Ровнин молча кивнул, подтверждая, что понимает, о чем идет речь. С годами Баженов менее резким на решения и сдержанным в выборе средств убеждения собеседников не стал, но вот пресловутая «чуйка» у него работала чем дальше, тем лучше. Это не был дар предвидения или талант вроде того, что дается медиумам. Нет, это было именно чутье прирожденного оперативника, похожее