Ночь гнева - Андрей Александрович Васильев

— Ничего не понял, — признался Ровнин.

— И ладно. Главное я тебе сказала, ты это, надеюсь, запомнил. А, нет, вот еще одно. Знаешь, как местные жители эту пещеру называют?

— Нет.

— Пещера Черного Дьявола. И поверь, название это родилось не на ровном месте.

Ровнину на миг показалось, что голос Павлы Никитичны, спокойной всегда и при любых обстоятельствах, немного дрогнул в тот момент, когда она произносила эту фразу. Впрочем, он тут же решил, что ему, верно, померещилось. Есть вещи, которых не может быть, потому что их не может быть никогда.

— Короче, вернулась я в Москву в октябре, а к тому времени, судя по документам, бабка-шулма уже недели две как горло себе вскрыла. Времена тогда были шумные, беспокойные, такой срок по ним был все одно что вечность. Да и не сразу по возвращении я на Сухаревку заявилась, у меня на Знаменке дел хватало.

— На Лубянке, — уточнил Ровнин.

— Ты меня еще поучи, что да как в моей жизни случилось, — погрозила ему пальцем тетя Паша. — СОУ тогда на Знаменке сидела, с трибунальскими.

— С кем?

— Трибунал при РВС тогда там квартировал. Вернее, уже Военная Коллегия при Верховном Суде, но тут что стрижено, что брито… Сначала Данишевский ими командовал, а после Василий Ульрих его сменил. Оч-ч-чень интересный мужчина, скажу тебе, был! А главное — со стержнем внутри, такого просто так с пути не сковырнешь. Потому, наверное, его тогда, в тридцатых, с остальными в расход и не пустили, он уже после войны сам помер, от инсульта. А еще, не поверишь, бабочек и жуков коллекционировал. Забыла, как это дело называется по науке.

— Энтомология, — подсказал ей Олег.

— Именно. Хотя в таком деле, которым он занимался, мужику без хобби обходиться никак нельзя, потому что свихнуться можно очень быстро. Как с Ежовым случилось, который только на бабах и водке пытался выехать. Не тянут они как отдушина, вот какая штука, и дурак тот, кто в такое верит. Что-то другое нужно, диаметрально противоположное основной деятельности. Пусть даже смеяться над тобой станут или пальцем тыкать. Неважно, главное, что в башке мозга за мозгу не зайдет.

— Разумно, — согласился Ровнин.

— Я знаю. Так вот, нас и еще пару отделов сразу на Лубянку не перевели, кто на Знаменке сидел, кто вообще на Варсонофьевском, с расстрельщиками. Откуда название взялось — объяснять надо?

— Нет.

— Ну и славно. Так вот. В результате мне тогда про этого купеческого сынка никто и не рассказал. Ну а в шестьдесят седьмом…

— Вы уже говорили, — заметил Олег. — Но там вообще странностей море. Например, совершенно неясно, почему дело, не доведенное до конца, в архив попало. Судя по тому, что я слышал о тех временах и тех сотрудниках, подобное в принципе невозможно.

— Всё всегда возможно, — сказала как отрезала Павла Никитична — Я, в принципе, могу даже логичное обоснование тебе предоставить, если желаешь.

— Желаю.

— Изволь. Никитская, судя по всему, шла в расследовании абсолютно верным путем и через какое-то время до Айзы этой непременно добралась бы, только в Мещере как раз нехорошие дела стали происходить, вот она туда и отправилась, причем в нарушение всех правил, в одиночку. Обратно, как ты знаешь, не вернулась. Но, как мне после рассказали, и вестей о беременных женщинах, бесследно исчезнувших в районе болот, больше не поступало. Значит, цели своей она достигла, правда, скорее всего, ценой собственной жизни. Хотя всякое могло случиться. Любое большое и старое болото вообще место непростое, в нем всякой пакости хватает, а уж такие, как Васюганы или Мещера, вдвойне опасны.

— Есть такое, — согласился с ней Ровнин, который с год назад на пару с Морозовым побродил по болотам Шатуры, получил при этом массу эмоций, дважды чуть не утонул и накрепко усвоил несколько прописных истин, связанных с топями и их обитателями.

— Только не просто так она одна в Мещеру рванула, — продолжила Веретенникова, — не от хорошей жизни. В те дни объявился в Подмосковье «белый волк», вот все силы отдела на него и бросили.

— Кто появился? — переспросил Олег.

— Оборотень-альбинос. У этой твари вообще много имен, но чаще всего используют термин «ярость Чернобога», его в оборот еще кто-то из дореволюционных начальников ввел. Но лично я предпочитаю «белый волк». Он же реально белый, точно снег, ни одного волоска другого цвета. Только глаза красные, точно кровь.

— Ни разу про такого не слышал.

— Так сроки еще не вышли, вот и не слышал. Хотя по всему выходит, что скоро эта напасть снова нам всем просраться даст. Там срок перерождения около двух людских поколений, где-то столько времени и прошло с той поры, как Эйлер со своими ребятами у предыдущего альбиноса голову от тела отделил. Будь уверен, он уже народился, просто пока о себе знать не дал.

— А почему «ярость Чернобога»?

— Так в соответствии с легендой, которая корнями в прошлое уходит. Если точнее — во времена, когда Владимир Русь окрестил. По ней в этом волке возрождается дух одного из самых первых волкодлаков, того, что застал эпоху могущества старых богов и новую веру не то что не принял, а возненавидел. Вот с тех пор через каждые два поколения и рождается оборотень, который, как шестнадцатилетие отпразднует, так начинает убивать людей налево и направо. Даже не убивать, а карать — жестоко, кроваво, напоказ.

— Так чего ждать, пока он совершеннолетия достигнет? — заявил Олег. — На опережение надо работать.

— Ай, молодец какой! — Уборщица всплеснула руками, причем настолько гротескно, что сразу становилось ясно, что искренности в этом жесте нет ни на каплю. — А мы все дураки. Нет, Олежка, это так не работает. «Белый волк» до шестнадцати лет сам не знает, кто он такой есть. Он просто человек. Сначала ребенок, потом подросток, со всеми втекающими и вытекающими — школа, прыщи, танцы, первый поцелуй и так далее. А в ночь первого полнолуния после дня рождения Луна в одностороннем порядке вручает ему дар Чернобога, после чего уже бывший человек обретает возможность перекидываться в зверя, а также кучу других способностей, от знаний, которые до него накопили предыдущие