Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Мария Сергеевна вышла проститься со своим другом. Было много народа. Вера с вывернутой левой рукой, с искусанными в кровь губами, чтобы не кричать от муки пыток, в измятом платке гордо шла к месту казни. Она сама вскочила на бочку, сама накинула себе петлю на шею и в последнюю минуту кинула гневное гитлеровцам:

– Это я убивала гитлеровских вонючих гадов! Это я валила под откос поезда и взрывала мосты! Таких, как я, несметное число. За мою смерть отомстят товарищи, Красная Армия…

Железная бочка, грохоча в мертвой тишине, отлетела в сторону…

Мы с Марией Сергеевной побывали на могиле Веры. Там же похоронен первый командир партизанского отряда Михаил Михайлович Плотников[125], бывший секретарь Дмитриевского районного комитета ВКП(б).

Русский, татарин, украинец, узбек

…В это утро бомбёжка Дмитрово-Льговского была не только ожесточенной, но совершенно бессмысленной. Фашистский лётчик преследуется нашими истребителями. Они стремительно то наседают ему на хвост, то взмывают для нанесения ему удара сверху. А перетрусивший фашистский стервятник, чтобы облегчить свое позорное бегство, сбрасывает одну бомбу за другой куда попало. Лишь бы облегчиться и как-нибудь уйти от преследования. Смерть и разрушения сеял трус, вырывая жертвы из среды мирного населения.

Когда я вышел из бомбоубежища, после полумрака и спертого воздуха аптечного подвала солнышко показалось мне особенно ярким, а весенний воздух необыкновенно ароматным, бальзамическим. Грудь высоко поднималась. Легкие жадно глотали воздух.

Весна… Набухли почки бальзамического тополя. В лужицах купаются взъерошенные опьяненные весной воробьи. Особый дух идёт от оттаявшей земли. Копошатся хлопотливые букашки. Всё живёт и радуется, обогретое тёплыми ласковыми лучами весеннего солнышка. Звенит под навесом капель. Не проснутся и не вдохнут уже душистый воздух только они…

Под большим навесом, на разостланной измятой соломе лежат они рядышком, жертвы захватчиков. Русский, татарин, украинец, узбек…

Останавливаюсь против узбека. Смерть настигла, видимо, в пути из солнечного Узбекистана в это бушующее море гитлеровских злодеяний. На узбеке – с любовью сшитая телогрейка, с яркой подкладкой красных, лазоревых, оранжевых цветов. И сколько вложено в пошивку женской теплой любви, а в этих ярких цветах столько светлой надежды, столько напутственной спасительной молитвы за сохранение жизни любимого…

Увы, не помог и положенный, видно, с горячей детской верой в силу Всевышнего в карман телогрейки талисман-медальон…

Шина Крамера, подбинтованная прямо к левой ноге, перебитой, в солдатских рейтузах. Раненых столько, что медицинский персонал не успевает перевязывать, нет времени снять рейтузы. Смерть наступила мгновенно.

Они молчат. Их уже не разбудит даже этот радушный и волнующий запах весны. И скоро их еще более сблизит общая братская могила…

Они молчат, но их молчание зовёт к своему безапелляционному суду зачинщиков кровавой бойни между людей…

Здесь похоронен гвардии лейтенант Рыжих Михаил Иванович[126]

(Сверху карандашом написано: 20.VIII.43. – В.Л.).

Когда мы стояли в деревне Поповкино под Севском, 30 августа 1943 г. стоял тихий для конца августа тёплый вечер. Там, где еще недавно стояла деревянная, на фундаменте из массивных каменных плит деревенская церковь, теперь остатки пожарища. Вокруг церкви когда-то, видимо давно, лет сотню тому назад, были посажены липы, разросшиеся до гигантских размеров. Они почти все – их около десятка – пострадали от огня войны. Липы со стороны, обращенной к церкви, имеют сожженную, обуглившуюся крону. Их ветви голы, безлиственны. Липы распростёрли по сторонам свои обугленные сучья, как бы взывая к возмездию.

Церковь, как и положено, ориентирована на восток. Но здесь компас не действует – Курская магнитная аномалия. И если справиться у компаса, то ответ его будет такой: церковь ориентирована на северо-восток. А дальше, за церковью – густющее высокое поле. Тихий ветерок доносит горьковатый аромат полыни.

Сегодня с полдня в этой заросли копошились люди. А когда они уставали от работы, садились отдыхать на плиты разрушенного фундамента церкви. Люди, видимо, выполняли какую-то тяжелую работу. Лица их были потны, загорелы, и они то и дело вытирали пот рукавами или подолом рубах. Люди молчаливы, задумчивы. Даже перекур проходил у них в молчании. И только глубокие вдохи дыма и то резкое и прерывистое, то, наоборот, необычно замедленное выпускание дыма, выдавали внутреннее волнение людей.

Место, где работали люди, – историческое место. С полгода тому назад, во время лютования фашистов, сюда привели для расстрела группу партизан, захваченных фашистами. Ну, то, что приговоренным к смерти пришлось самим для себя рыть могилы, что над ними издевались, – это всё было обычным для фашистского зверья. Необычным было то, что расстрел среди светлого божьего дня собралась большая толпа крестьян, и то, что вдруг из этой толпы вырвалась молодая женщина, растолкала растерявшуюся вооруженную охрану фашистов и с криком и воплем бросилась к своему обреченному мужу. Движенье этой женщины, как электрический ток, мгновенно передалось толпе. Толпа пришла в неудержимое волненье. Жены, дети также бросились к своим родным. Поднялась суматоха, ввести которую в рамки оказалось непосильным для фашистов. Толпа почти смешалась с обреченными, и в этой суматохе кое-кому из партизан удалось бежать и скрыться.

Чем же тут сейчас заняты люди? На этот вопрос не давала ответа царящая кругом деревенская тишина…

Впрочем, для фронта понятие тишина – очень относительное. Круглые сутки ухают орудия, басисто рокочут «Катюши» – это тишина. Стоит неумолчный гул моторов самолетов в небе – это по-нашему тоже тишина. И вся эта баталия тогда перестает быть тишиной, когда над головой повиснет стая фашистов, а бомбы будут рваться в непосредственной близости.

Сейчас тишина нарушилась другими обстоятельствами. Уже почти стемнело и уставшие люди ушли от церкви домой, когда вдруг из темноты, с дороги, идущей мимо церкви, стала вырисовываться небольшая группа мужчин, женщин, детей. Шли они плотной массой, группируясь вокруг чего-то, или стараясь своими телами утаить что-то. По мягким и плавным движениям людей можно было подумать, что они несут бережно для них очень дорогое, священное.

Молчаливая толпа подошла и остановилась на том месте, где с полдня копошились люди. Здесь подошедшие расступились. Стали цепочкой по кругу и застыли в ожидании. И только теперь стали слышны отдельные слова, отдававшие распоряжения. Потом темноту вдруг прорезал яркий луч электрического карманного фонарика. Луч скользнул по зарослям полыни и остановился неподвижно на лице убитого.

Это был молодой, только что вступивший в жизнь человек. В военной гимнастёрке, рейтузах, с рваной раной на голове и лице, с закрытыми навек глазами.

Труп на шинелке положили около могилки. Свет фонарика вдруг так же неожиданно исчез, как и возник, осветив последними лучами своими печальные, опущенные на