Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

И любо человеку жить и чувствовать прилив такой тихой и тёплой радости жизни.

И на закате, своя особая – закатная радость у человека бывает.

Или очнется от сновидений человек поутру, на восходе солнца, когда бледнеет свод Млечного Пути, гаснут одна за другой звездочки в небе, а горизонт всё светлее, и, наконец, переливаясь, как плавленое золото, выплывает солнышко. Любо оно человеку. Ополоснет он заспанное лицо водой живой, протрет глаза и рад утру, и сдается ему, что день будет гожий, удачливый, что вот закинь только сети или удочку и рыба сама по себе пойдет и в сети и на удочку, и рыба попадётся большая, жирная, вкусная.

А берега – зелёный ковёр. Росинки-алмазинки рассыпались по ковру. Цветы-цветики разукрасили, распестрили его узорами чудными. Или черёмуха, иль сирень, иль берёза кудрявая в цвету. Аромат по реке стелется. И легко и просторно человеку. И будто глаз тяжёлый кто-то с сердца снял, потому и просто ему сейчас, оттого в лёгкости такой и жить с новой силой хочется, любить, уважать друг дружку.

На восходе своя особая восходная радость у человека бывает.

Или задремлет от теплых лучей солнышка и от тихого мерного усыпляющего скольжения по реке, и весла опустит, и нажива с удочки давно окунем или щукой склёвана. А он спит и не спит. В дрёме сладкой забылся, и даже слюнка с уголка губ сбежала.

И вдруг удар, второй, третий… Это чудесный звук металла далеко-далеко разносится по долинам, балочкам, затонам… Будит, зовет. Как музыка величественная, однозвучная. Но вслушаться, так можно услышать в звуке всякое: и радует что-то, и грустит, и обнадеживает, и убеждает, утверждает какую-то большую правду о человеке и для человека. Плывут эти звуки однотонной металлической музыки из-за кустов, лугов, лесов. И чудится тогда ещё в полудрёме человеку, что где-то тут недалеко град-Китеж на дне святого озера стоит, что в этих зелёных хвойных лесах, что там впереди раскинулись и стоят стеной, что в них и Илья Муромец богатырь, и Добрыня Никитич, и Алёша Попович[113] живут, и что горе обидчикам, утеснителям – быть им битыми от богатырей наших русских. А может, и в самом деле Золотая рыбка в море живет, или соткал кто ковёр-самолёт и скатерть-самобранку?

Об этом и гудит колокол, оттого и спать не даёт. Просыпаться пора к привольной широкой жизни с душистыми цветами, с медовыми сотами, с деревьями, унизанными плодами. И очень любо тогда человеку в челноке, или у костра на берегу Волги-реки. Оттого она и матушка, а не мачеха.

А сколько речушек, ручейков, речек, рек, проточных озер впитала она в себя? Другой ручеек ребятишки перегородят земляной дамбочкой, такой простой, немудрящей, а он и расплющится по лугу и нет его. А если дойдет он, ручеёк, до самой матёрой реки, не совладать тогда с ним, не остановить никакою силою. Не остановить её, матушку, сплетенную из множества, из сотен, из миллионов ручейков.

И потому еще в благоговении ходят сейчас по берегу прохожие, что ручьи крови вливаются ещё теперь в неё, матушку. И вверх отсюда – под Ржевом. И вниз отсюда – под Сталинградом. Глядит прохожий на зеркальную гладь реки осевой и ждёт: не покажется ли голова чья, не проплывёт ли тело чьё знакомое, любимое. И глазами в безмолвии спрашивает Волгу, что видала она, что слыхала, протекая под Ржевом? И глазами говорит Волге, чтобы братский привет передала она мужественным защитникам Сталинграда.

Тихо ступая, иду по берегу Волги. Длинные тени уже легли на реку. Уже крыши домов тенью лежат на другом берегу. Тихий розовый закат… Ох, грустно видеть закат. Не хочется заката. Хочется восхода новой жизни, половодья очищающего, чтобы смыть начисто всю нечисть с лица земли русской.

Закат? Чего? Чей? И разве свершено уже всё, что могли свершить наши предки, мы? Останутся только песни, бандуристы, слепцы-сказители? Нет и нет, тысячу раз нет!

Я волновался, читая в Калинине афиши о хоре имени Пятницкого[114]. Афиша крупными буквами. Выступление хора в прекрасном зале имени Чайковского, в новом здании. Вот бы очнуться сейчас основателю и руководителю хора милому моему другу Митрофану Ефимовичу.

Я знал его. Дружил с ним. Бывали не раз у него в его «берлоге»-квартире, точнее – музее русского народа с его музыкальными инструментами: пастушеская свирель – как любил играть на ней Митрофан Ефимович – жалейка из тростника, деревенская флейта, гармоника. Балалайка, гусли, гитара. С замечательными народными узорами-вышивками, костюмами, детскими игрушками, с его задушевными словами песен. Слушая его, я слышал своё детство, слёзы матери-вдовы, слёзы нас, детей-сирот малолетних, горе-горемычное, что широким руслом затопляло улицы нашего городка.

Несладко жилось Митрофану Ефимовичу, его хористам. Не до хора было в те жестокие и грозные дни, когда самому существованию и независимости родины угрожала смертельная опасность.

Хористы Пятницкого работали днём сторожами, судомойками, конюхами, дворниками. В Доме Крестьянина работала судомойкой Фрося[115]-плясунья. Кто где.

Продовольственного пайка Пятницкий не получал, и однажды даже обложили его налогом, как нетрудовой элемент. В том же порядке и на тех же принципах исчисляли ему и квартирную плату.

Иной порой здесь, над Волгой, из рупора речного вокзала вдруг зазвучит песня хора имени Пятницкого, разнесётся по берегам её. Впрочем, не только по Волге. Весь (Советский) Союз слушает хор. Но особой прелестью звучат песни хора здесь, на Волге.

Некрасов был прав в одном, в том, что русский человек создал песню, подобную стону. Но он был не прав, высказывая предположение, что русский человек духовно навеки почил. Он создал немало общечеловеческих мировых ценностей и не перестанет их создавать. В эту Великую Отечественную войну он осознал во всей глубине, что такое Родина-мать, и, завершив победой войну, сделает еще немало вкладов в мировую сокровищницу человеческого счастья.

Вот она, Волга-матушка, великая осевая река земли Русской…

Я перед военным следователем

Приволжский город Калинин. 3 ноября 1942 г. Предпраздничные дни.

В Калинин мы приехали с эшелоном 13 октября 1942 г. Разгрузились. Заняли одно здание с пробитыми окнами, испорченной канализацией – забитой мусором, с обрезанными проводами электрического освещения, и стал «обживаться». Стояли мы недалеко, метрах в ста, от кладбищенской церкви, расположенной на горке в конце Советского переулка.

Будучи расположена на горке, церковь представляла большой интерес как наблюдательный пункт и как огневая точка. Так она и была