Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

положил луч на землю. Потом снова вверх и опять вниз. Это прожектор – путеводитель. Он показывает направление нашим самолетам, указывает, где Ржев, куда надо лететь на бомбежку. И тут же появились ракеты: красные, светлые, зелёные, висящие в воздухе или только вспыхивающие.

Уже чувствуется вздрагивание земли. А артиллерийский гул, вспышки, ракеты, зарева, прожекторы, гирлянды трассирующих пуль, разноцветные их цепочки среди ночной тишины – создавали незабываемо величественную картину.

Я не мог уснуть. Мы остановились у дер. Раменье, где был расположен медсанбат первой линии. Наш медицинский персонал, вместе с начальником госпиталя, отправился в деревню, чтобы в случае надобности помочь работающим в медсанбате товарищам. Я остался на машине, на ящиках, на вате, готовый каждую минуту открыть работу аптеки. Со мной на машине был санитар, пожилой, тов. Зайцев[112]. Не знаю, спал ли он. Но он молчал. Молчал и я. Когда дело решает артиллерия, слова теряют свою силу, свой смысл.

Санитарный отдел 39-й армии откомандировал меня на работу в Фронтовой аптечный склад, где была острая нужда в работниках. Фронтовой склад находился в Калинине. Но жизнь и работа в далеком от фронта тылу показалась мне скучной, малосодержательной, не отвечающей моим фронтовым настроениям. Я обратился в Главное военно-санитарное управление Красной Армии с просьбой снова направить меня на работу в Фронтовые медицинские учреждения.

Просьба моя была удовлетворена, и меня направили в 3-ю резервную армию, находившуюся к тому же в Калинине. Здесь меня назначили начальником Подвижного отделения Полевого армейского санитарного склада. Это меня устраивало. Устраивало и то, что 3-я резервная армия заметно готовилась занять свое место в боевых частях действующей армии. Так и оказалось.

В середине января 1943 г. 3-я резервная армия приступила к погрузке в эшелоны, чтобы двинуться куда-то в Центральную часть Советского Союза. По слухам – под Сталинград.

Но как только началась погрузка в вагоны, гитлеровцы усилили свои налеты на Калинин и сосредоточили своё особое внимание на удары главным образом на нашей погрузочной площадке. Однако эти налеты очень успешно парализовались нашей хорошо организованной противовоздушной обороной. Эшелоны, уходящие один за другим, мало страдали от бомбёжки. Зачастую вовсе не было жертв. Но всё же эшелоны грузились и уходили в московском направлении под аккомпанемент прощальных выстрелов зениток, при вспышках их рвущихся в небе снарядов, при феерических и фантастических каскадах разноцветных трассирующих пуль, прорезавших во всех направлениях воздух, озарявшийся зловещим заревом взбесившейся стихии и гаснущих бесследно в белесом сумеречном котловане неба.

На долю нашего эшелона пришлась наиболее ожесточенная воздушная атака гитлеровцев. Но вот погрузка, происходившая в сумерки, кончилась. Подан паровоз. Свисток, и мы двинулись в долгий путь. Туда, где надо встретить врага, разбить его и вышвырнуть с нашей священной земли.

Мы ехали в теплушках.

На берегах Волги

… 28 октября 1942 г. На формировании в Калинине (сейчас Тверь. – В.Л.). 3РА – 3-я резервная армия.

Вот она, Волга-матушка, великая осевая река земли Русской.

Когда-то шумная набережная. С претензиями на большую архитектуру речной вокзал. Бороздящие Волгу, снующие вниз и вверх, от одного берега к другому пароходы. Сейчас она великая. Тихая. Тиха здесь, в Калинине. Так тиха, так малолюдна, так зеркальна тихая гладь её, так заросли сорняками и бурьянами берега её, что вот спешит прохожий или военный из переулка или улицы к берегу, идёт торопливой походкой и вдруг здесь на берегу её замедлил шаг. В очаровании немом величественной панорамой, пошёл совсем тихо, еле переставляя ноги, чтобы не стучать или не шуршать ногами, не нарушать этой предвечерней сейчас святой тишины. И еще минуту назад человек спешил, на лице его была озабоченность, думы точно тучки бороздили морщинистое, обвеянное ветрами боевых дней и ночей, закопченное от порохового дыма лицо его, а сейчас морщины разошлись, озабоченность исчезла и думки отлетели прочь. На лице сейчас уже благоговение, тихая радость покоя отдыхающих сердец и души, какое-то наивное, почти детское выражение. И человек идет мерным спокойным шагом лицом к ней, к любимой, исторической русской реке.

Волга в эти дни на берегах своих видит главным образом военных. Гражданские приходят сюда поздним вечером по окончании работ, либо пополоскать белье, либо увезти тележку-другую дровишек из обломков баржи, лодки, какого-либо плота. В благоговении и в тишине ходят по берегу прохожие. Не слышно ни говора громкого, ни смеха. Идут, встречаются, молча отданием чести приветствуют друг дружку и расходятся, и снова тишина, безмолвие, тиха поступь неслышных тяжелых военных сапог…

Равнинная и потому тихая и величавая русская река.

Тихая, незаметная в течении река. Трудно отгадать: течёт она или застыла. Не определить, течет ли она вправо или влево.

Плывет ли самосплавом плот по реке, плывет ли рыбак или промышленник какой в лодке, или бродяга бездомный ищет уюта и тепла, а берега едва заметно уходят взад, и с каждой минутой все новые и новые картины, одна сменяет другую и сказочная действительность въявь проходит перед изумлённым взором.

И от этой тишины, от этого плавного скольжения по зеркальной глади реки, успокоено бьётся сердце. Мерно вдыхают речной воздух легкие, клонит ко сну, и не заметить, как с веслом в руке уснул человек от навеянных Волгой тихих снов. Тихая улыбка у него на его морщинистом от забот и житейской суеты лице. Почти детское простодушное выражение.

Очнется ли он от сладких непривычных сновидений на вечернем закате, когда горизонт окрашен оранжево-багряным закатом, затревожится: как, уже и день прошел? Близка ночь? Оглядится, а на берегах слева и справа, то ближе друг к другу, то поодаль один от другого, то вспыхнут, заискрятся, то погаснут или обозначатся синей дымкой костры. И уляжется тревога, не один, нет. И минутное волнение улеглось, и плывет сред этих огней костров человек. Сказка наяву продолжается. И либо ему на широкой глади реки мягко скользить по реке в тишине меж кострами, либо любоваться ему яркими бликами и огневыми полосами, идущими от костров к нему, то спокойной лентой, то золотистыми брызгами. И любо ему, когда иной раз в эту тишину плавно вольётся как бы аккомпанементом к сказке-яви тихая музыкальная мелодия протяжной народной песни, а может грусти, а может тоски по каким-то неясным как в тумане образам, надеждам, мечтам. А иной раз поют и справа и слева на берегу, будто перекликаются, но мотив всё один: тихий, плавный, раздольный, как тиха и раздольна река.

И тогда чудно человеку. Сказка продолжается. Небушко вызвездило. Либо месяц, либо луна такую даль кажут: неясную, туманную, но любой образ чудится и с новой силой