Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Так появилось на фронте борьбы с захватчиками еще одно военно-медицинское учреждение.

Отец

…Чудесное весеннее утро. Солнечно. Тихо. Тепло. По-весеннему взволнованно тревожно бьётся сердце, точно в предчувствии каких-то важных событий. Воздух насыщен чем-то вселяющим сладкую тревогу и ожиданием значительного. Аромат березы с её чуть еще треснувшими почками. Зеленая листва черёмухи, уже забутонившейся. Едва открывшиеся почки спиреи рябинолистной, по-местному – «Божьего дерева». И уже много-много по всему склону левого берега реки Западная Двина, рядом с её величественной поверхностью красноватых торфянистых вод, небесно-голубого цвета подснежников. Ярких, нарядных, весёлых.

И где-то совсем вблизи нас – нас двое: я и мой недавний друг Алексей Иванович[107] – журчит и звенит родник, с холодной кристально-чистой вкусной, быть может, целебной водой. Впрочем, здесь по склону много родников, и больших, и малых. И на насыщенной этими родниками земле по всему склону – буйная зеленая трава, изумрудная, бархатная, лоснящаяся, полная жизни. Весна в разгаре. Лед отошел, и от него не осталось и следа, но Западная Двина все еще полноводная, величавая.

В это солнечное утро с подснежниками и пахучими бальзамическими сережками берёз пернатое царство в парке, раскинувшемся на берегу, гомонит неугомонно. И трели соловьёв, и в особенности трели соловья вот на этой березе, что на обрыве в овражке; и посвиты скворчихи – вызывающие, чарующие; и щебетанье чижей, щеглов, малиновок и ещё каких-то невидимых пичужек. Разноголосый жизнеутверждающий птичий хор… Весна в разгаре!

Мы сидим вдвоем и слушаем, и радуемся, и чего-то ждем. И радовались бы больше, но вчера наш городок Андреаполь, и без того разрушенный, бомбили гитлеровцы, и сейчас, среди этого праздника весны и весеннего ликования природы, развалины городка на другом против нас берегу, торчащие, точно взывающие к небу о мести трубы сгоревших домов, – законную тревогу и негодование.

Мы больше молчим. Про себя думаем каждый свою думу. Думы моего друга невеселы. Это видно по выражению его лица, глаз, – грустных, задумчивых, но ласковых, тёплых.

– Трудно мне, брат, – говорит мой собеседник. – Аж до того трудно, что десяток пудов не давил бы так, как давит неведение того, где мой сын, что с ним? Измучился. Сил уж нет, понимаешь? Вот идет какая-либо войсковая часть, а я уж смотрю: нет ли тут его, любимого, головой выше всех? Если увижу такого – бегу. Не он ли?

– Ну, а если вместо лица осталась одна каша из мяса и крови, – ищу руки – они у него богатырские, могучие. Ну, а если и руки оторваны, цепляюсь за ноги, – они у него 46-го размера. А если и ног нет – меряю глазами и прикидываю возможный рост размозженного тела … Привезут ли к нам в Эвакоприёмник раненых – его ищу, а если темно – вслушиваюсь в голоса: не гудит ли его басок бархатный? Перелистываю книгу раненых. Чуть рассвет – бегу, нет ли его среди вновь прибывших? И, понимаешь, мучаюсь, терзаюсь, и порой, когда смотришь на раненых, странные мысли бороздят взволнованный мозг. Приду к челюстникам. Смотрю на изуродованные лица, на оторванные и раздробленные челюсти, на остатки – отросток какой-то вместо языка и думаю: ну пусть даже его увижу раненым, но только не в таком изуродованном виде, не «обезображенную телесную красоту». Ну, пусть в ногу, в руку… Нет, нет, я не согласен даже на ранение в руку – это же рука художника-творца. Не согласен, чтобы и в его по-детски наивных глазах хотя бы на минуту засветился этот испуг и молящий, и тоскующий, и тревожный. И бегу дальше, и убежал бы куда далеко-далеко, а раненых всё подвозят, и не могу уйти. А вдруг без меня, вот я отойду, только отвернусь, а тут как раз подвезут раненых, много-много, и среди них – он.

– Нет, не уйти мне, не оторваться, а страдать, маяться, ждать, надеяться… Трудно, друг, ох, как трудно! Ноша не под силу. Того и гляди – сдам. Только сон оживляет. Уснешь, крепко уснешь. Сон какой-либо увидишь, мирный. Проснешься легко, улыбнешься – пока не очнулся ещё – солнечному лучу, просвечивающему через переборку, а потом очнешься и вдруг будто утонешь в набежавшей волне тревожных дум всё о нём. И снова вокруг сердца будто змея обовьётся и тяжесть навалится на больное сердце, и аж стон порой вырвется невольный, и сам этого стона испугаешься…

А скворчихи свистели. Соловей на березке, что на склоне в овражек завалился, захлебывался в весеннем упоении трелью. Величаво несла свои воды Западная Двина.

– …Помнишь, у Беранже:

Если к правде святой

Мир дорогу найти не умеет,

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой.

– Это надрывный стон больного человека, но давай оттолкнёмся от него. Разве мы не нашли дороги к «правде святой»? Разве мы не нашли дороги в страну благодатную, о которой говорил горьковский Лука? Нашли, указали всему миру и объявили, что наш путь – единственно правильный путь и что наша дорога – единственная в страну благодатную, где люди живут как братья, за всяко просто, хорошо? А ответ мы получили грозный, остерегающий – пушечный, бомбовый. Значит, что же, друг?

– Если он на наш указ о правде святой отвечает пушками и бомбами, то значит и нам надо такой же ответ держать, но ещё жестче. Ещё грознее, чтобы для такого ответа места не осталось. И выходит, что нам надо смертию врага самоё смерть попрать, раз и навсегда. Тогда и мучеников таких, как я, не будет…

Просыпался город, вернее, развалины его. Люди выходили из-под развалин и вырастали в подлинном смысле слова из-под земли и блиндажей. Развалины немного ожили. На берег к речке вышла девушка, и умывается у реки, черноокая. Какая-то согбённая старушка пришла к нашему родничку за студеной водой, с коромыслами. По мосту, влево от нас, через речку то и дело, то в одиночку, то вереницами проходят машины. Одни на фронт, другие с фронта. На невиданных «колесницах» тянутся беженцы, соорудившие на двух передних колесах без задка нечто вроде балагана и едущие невесть куда. Точно в вешнее половодье вода двинулась – людская масса в великое движение пришла. Но с той разницей, что вешние воды текут в одну сторону, а людское половодье – не понять куда. Едут вперед. Едут в обратную сторону. И будь дороги вправо или влево, – ехали бы и туда, искать бы там своё счастье и долю…

И вдруг на том берегу по улице показалась воинская часть.