Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

– Ну что ж! Война есть война!

Или простонародное, старинное:

– На то и война!

Но чтобы представить себе весь ужас положения и лютое зверство гитлеровцев, необходимо отметить, что этот же эшелон с ранеными также подвергся бомбежке в Торопце, с большим количеством людских жертв. Но и после бомбежки раненых в Торопце гитлеровцы не успокоились. Этот же эшелон на перегоне Торопец – Андреаполь снова был подвергнут бомбежке.

А когда эшелон с этими ранеными следовал на ст. Андреаполь, в 20–25 км от Андреаполя на эшелон налетели неприятельские аэропланы и обстреляли состав из пулеметов. Когда же из вагонов выскочили те, кто мог ходить, и бросились в лес, к пулемётному огню присоединились ещё и гранаты. И здесь были убитые и раненые.

Количество жертв было еще больше, но, на счастье, появился наш ястребок и трусы позорно бежали с поля боя.

А часа через 2–3, когда эшелон злополучных людей прибыл на ст. Андреаполь и когда началась погрузка раненых из ЭП-41, находившегося в Андреаполе, гитлеровцы ещё раз обрушили огромную массу металла и взрывчатых веществ на тех же раненых.

Когда я 21 марта, на другой день после бомбёжки, пришёл на станцию Андреаполь, чтобы посмотреть, что творится, – откуда-то из-за вагонов, быть может из леса, вышли трое раненых красноармейцев и просили указать им, где находится питательный пункт. Эти трое были из тех, что убежали от обстрела эшелона в пути. Они был очень изнурены. Эту ночь они провели в лесу, а днем кое-как обрались до Андреаполя. Они рассказали мне свою печальную, глубоко возмутительную историю и решительно, неврастенически заявили:

– Ни за что больше в вагоны не сядем. Лучше пойдём в Москву пешком.

Вот и станция. Её легко было отыскать в этот день даже человеку, впервые приехавшему в город. Когда-то создалось представление, что все дороги ведут в Рим. Так и сегодня можно было сказать: все кровавые следы ведут на станцию. И действительно, пятна, ручейки крови на снегу вели от станции в посёлок, и по этой крови легко было найти станцию.

Впрочем, о станции сейчас можно говорить лишь условно. Здание разрушено, и в нём и души. Окна вылетели, а некоторые открывшиеся рамы как-то очень сиротливо, по-бездомному, развевались ветром.

Между станцией и рельсовым путём зияла в груди матери – сырой земли огромная воронка. Эта воронка имела в диаметре метров 15 и метров 8 глубины. В воронку свободно войдет крестьянская изба даже средних размеров. Силой взрыва было поднято 1–1,5 тыс. тонн земли. Едва ли меньше. Следовательно, сбрасывались на раненых тяжёлые бомбы в 250–500 кг. На дне воронки лежали поднятые глыбы земли весом каждая не менее полутонны.

И несмотря на всё это, тут же по рельсам маневрировал паровоз, среди обломков, мусора, разрушения. Машинист громкими гудками сигнализировал стрелочнику, и издали можно было подумать, что на станционных путях ничего не случилось, что здесь всё благополучно. Машинист поистине достоин звания Героя Советского Союза, потому что без величайшего героизма невозможно так спокойно работать на рельсах, когда над ними то и дело раздаётся гул вражеских самолетов, вой сбрасываемых бомб и их разрывы.

Вагоны стояли расщеплённые, либо же с огромными открытыми ранами в крыше и стенах. Тут же стояла одно цистерна с напрочь вывороченной боковой стенкой, а другие цистерны, с пробитыми пулями и осколками дырами, напоминали решета. Здесь же были шесть платформ, видимо изогнутые бомбёжкой. Вся площадь станции и путей была усеяна камнями, глыбами и комьями земли. Впрочем, для полноты картины нужно прибавить к этим обломкам еще ветки и сучья тополей, росших здесь на площадке, и уже под действием весенних солнечных лучей почки тополей наливались благовонной бальзамической клейкой массой.

И тут же на рельсах формировалась новая «летучка». Впрочем, когда её надо было загружать ранеными, то из 250 человек, отправленных на «летучку», больше половины разбежалось, некоторые вернулись на ЭП (Эвакопункт. – В.Л.) и категорически заявили, что не выдерживают нервы виды рельсов и вагонов.

В Андреаполе от станции к нашему Эвакоприёмнику тянулись следы крови.

Перевязочная ЭП работала круглые сутки, делая только первоначальные перевязки. Несмотря на то, что перевязки делали шесть человек, раненые всё подходили и подходили. Образовалась даже очередь, в которой раненым приходилось стоять по часу и больше.

Вид раненых был тяжелый. Раненые в каком-то оглушенном психическом состоянии. Когда я вышел в перевязочную и остановился, то моё внимание привлёк к себе крайний ко мне больной. Ему делали перевязку большой раны, рваной, диаметром 8 см на левой руке. Он сидел с безразличным, тупым выражением лица, держал раненую руку в сторону и даже не смотрел ни на рану, ни на сестру, делавшую ему перевязку, как будто его рука была ему совершенно чужой. И когда перевязку закончили, он молча и так же устало, безучастно ко всему окружающему встал и вышел из перевязочной.

Многие сильно травмированные бомбёжкой раненые пошли «своим ходом» в Осташков.

Итак, бывшая станция. Но и про Андреаполь на сегодня приходится сказать тоже как о бывшем городке. Когда-то он был очень красивым городом. Даже не просто городом, а городом-садом, расположенном на берегу Западной Двины, поросшим кустарником – «божьим деревом», ивами. А на гористом берегу – большой старый парк с липами, березами, дубами, вязами и большой, современницей Пушкина и декабристов, лиственницей.

Река на окраинах города делает крутые повороты, что придает Андреаполю особо уютный, тихий и мирный вид.

Об Андреаполе, как о бывшем городе-саде, приходится говорить еще и потому, что от города осталось едва ли больше трети домов, точнее домиков, иногда очень симпатичной архитектуры, да и эта оставшаяся треть расшатана сотрясением воздуха от бомбежки, расшатаны стены, полы; окна выбиты, другие зашиты полностью, а некоторые имеют один-два стекла – «гляделки», дребезжащих от каждого взрыва.

Андреаполь выжжен. Широкая полоса между рекой и железной дорогой выжжена начисто. Здесь сейчас пустырь, на котором торчат только трубы бывших печей – одни выше, другие ниже. Здесь же уцелел постамент и часть бюста Владимира Ильича.

Я прошел по одной уцелевшей, но пострадавшей улице. Без большой боли нельзя смотреть на дома ее: один осел на угол, у другого рваная рана в стене. У соседнего – съехала вся крыша. Дальше – вырван целый угол, вылетели рамы, завалились сени. Словом разрушение, безлюдье, разорение ни в чем не повинных мирных жителей. Сейчас здесь ни души. Ни людей, ни животных не осталось. Безлюдье полное.

Еще я видел на окраине, там, где Западная Двина делает поворот, вековой дуб, весь в ранах от пуль