Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

В углу за столом сидит девушка. В чистеньком платьице, с вышитой васильками и розами кокеткой, с распущенными светлыми волосами и синими лучистыми детскими глазами. Она тихо поёт песенку. Какую, не помню, дрёма одолела. Девушка ласково ответила на моё приветствие, напоила чаем и разрешила лечь на постель.

Я обычно не ложился до того на постель, опасаясь укусов, но у девушки постель определённо чистая. И я лег. С жадностью слушал песенку, но едва ли более 1–2 минут. Крепко и сладко уснул.

Не знаю, долго ли я спал. Меня разбудили. Пора ехать. На улице метёт буран. Мне не хочется ехать, покидать хату, уют, тепло, мягкую постель, не слышать песен девушки.

Но печка догорела. Девушка замолкла. Я оделся. За руку прощаюсь с девушкой. Она задерживает на мгновенье мою руку в своей тёплой руке и благословляет на прощанье ласковым взглядом своих синих глаз…

И снова монотонно скрипят полозья. Снег слепит глаза. Стужа проникает за ворот, за грудь. О чём-то завёл Федот новый сказ. Но я его не слышу. В глазах деревенька, особенная хатка, девушка, васильки, лепестки роз. И никак в толк не возьму, была ли то явь или сладкий подорожный сон…

…Едем. Счёт дням потерян. Давненько не выглядывало солнышко.

В каком направлении едем? Куда? Вопросительно гляжу на лошадок, на их напруженные крупы. Гляжу с надеждой, величайшей благодарностью и благословляю их бег:

– Бежите, бежите, лошадушки! Поторапливайтесь, милые! С каждым вашим шагом я ближе и ближе к Берлину, ближе и ближе к любимым, к Москве…

Глава 6. На Калининском фронте

На крестном пути Нелидовка – Холм Октябрьский

Когда-то большой пристанционный посёлок Нелидовка представлял теперь жуткую картину развалин, пожарищ, воронок от взорвавшихся бомб. И если развалины домов заставляют содрогаться от ужаса при виде обломков развороченных или вырванных стен домов, осевших до самой земли крыш, торчащих стропил, нагромождений брёвен, расщеплённых крыш и т. п., то около пожарищ нельзя не остановиться от волнения: остались одни печи и трубы.

Огонь начисто слизал всё и здания сравнял с землей. Никаких признаков жилья, не эти торчащие трубы. Снег забрызган землей на большом пространстве от взрывов. Черными пятнами лежит потревоженная земля, свидетельствуя о чёрных делах фашизма. Сметены с лица земли целые улицы, кварталы. От фруктовых садов остались жалкие остатки ободранных, раненых взрывами и осколками деревьев.

Нелидовка разрушена. Днём она почти безжизненна. Редко-редко кто появляется на улице, да и то чаще в белом, защитном одеянии. Не дымятся днём и трубы уцелевших хат. Картина уныния, печали, разрушения.

Казалось бы, разрушено уже всё, что можно было разрушить. Сожжено почти всё, что доступно огню. В глубоких оспинах лицо кормилицы-земли. Люди от пережитых ужасов поседели, впали в нервное расстройство. Бредят по ночам ужасами пережитого днем. Вздрагивают от малейшего шума. И тем не менее…

1 марта 1942 г., когда мы приехали из Хвощеватки в Нелидовку, с утра уже гудели моторы. Реяли стервятники в воздухе, пикировали, гохали бомбами, вздымали новые фонтаны обеспокоенной земли. Летали самолеты низко. Однажды, когда мы сидели в каком-то сарае, услышали гул мотора. Этот гул всё приближался, становился явственнее. Самолет летел очевидно на наш госпиталь. Самолёт всё ближе. Вот он уже совсем близко, и вдруг раздается треск драночной крыши. Падаем на пол, ждём взрыва.

– Лежите, лежите, – диктуют опытные люди. – Сейчас взорвётся. – Но взрыва так и не последовало. Это низко летящий самолет воздушной волной поднял нашу драночную крышу.

Решили перебраться за большой ров, на другой стороне которого стояли одиночные хатки мирных жителей, А наутро Нелидовка снова жила напряженной жизнью.

С утра гудели вражеские самолеты. Кружились над поселком, его окрестностями, пикировали. Гохали многочисленными взрывами. Прилетали, улетали и снова возвращались на пепелища. Сколько их? Много! Один, два… четыре… семь… Быть может, больше. Высмотрели что-то вон в том лесочке и кружатся теперь над жертвой, ныряют с высоты клювами вниз, на минуту пропадают где-то за крышами оставшихся строений, за линией леса, а потом снова взмывают с диким ревом в высоту…

И так все утро, весь день, до вечера. Только с наступлением темноты в воздухе стало тише. Слышались лишь отдельные, редкие звуки моторов одиночек самолетов.

Наши бывшие партизаны собрались все в нашу хату под вечер. И тут звуки гитары, балалайки заглушали звуки моторов. А ночью, часа в два, мы были разбужены резким стуком в окно:

– Вставайте! Едем. Машины ждут…

Минут через десять мы выходим из дому, чтобы идти к пункту сбора. Ночь лунная. Небо звездное. Легкий морозец, градусов десять. Ветра почти нет. Мы торопились. Ехать можно было только ночью, когда гитлеровцы не летали. С рассветом движенье сопряжено с огромным риском бомбежки или пулеметной очереди.

В наш госпиталь № 572 поступало много раненых в пути. Около 4-х часов утра наши две машины, нагружённые людьми и аптекой партизанского госпиталя, вышли по направлению Холма Октябрьского района Калининской области. Еще не доезжая большака, мы слышали какие-то загадочные звуки, напоминающие гул мотора самолета. Но странным было то, что звуки эти не приближались и не удалялись, а были как бы стационарными. Что это? Гул стоял порядочный.

Мы выехали на большак и повернули влево. Теперь нам стал понятен источник гула. Это шли наши мощные танки, на широких вездеходных гусеницах. Их много. Они идут величественно. Это хорошо видно в такую лунную ночь. Плотно, всей своей огромной массой танки прилегали к земле, и казалось, что они плывут по снежному морю. Их вышки в ночном сумраке очень походят на трубы пароходов. Именно такими, плотно влипшими в море я видел в 1913 г. на Владивостокском рейде мощные миноносцы.

Дорога страшно взбита гусеницами. К тому же дорога очень узкая. Без риска зацепиться друг за друга трудно было разъехаться с танками. Поэтому в одном случае стояли танки и мы объезжали их, ныряя по ухабам, все время на 1-й скорости. То наша колонна стояла и нас объезжали танки, подымая своими правыми гусеницами облака снежной пыли.

Дорога была мучительной. Мы то и дело стояли, так как передние машины не давали дороги. А если и двигались, то со скоростью такой, что нас обгоняли не только лошади, но даже пешие люди. Двигались вперед с большим риском опрокинуться или провалиться в снег. О возможности этого говорили следы глубоких провалов в снегу вправо от нас. За два часа мы сделали всего 8 километров.

Уже около 6 часов утра, Близится рассвет, а вместе с этим возрастал риск движения. Однако подъем радостного чувства