Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

за ночь, с передышкой в какой-либо попутной деревеньке. День отдыхаем по деревням, если день солнечный. Если же выпадет хмурый, метельный денёк, едем вперёд и днём, делая по 20–25 километров за день.

Никогда не забыть этих дорожных морозных ночей. Едем просёлком. Большаком опасно. Мы его пересекли только один раз. Сугробы снега на ненаезженной дороге. Едем шагом, по-обозному, вразбежку, одна подвода от другой на 20–30 метров.

Путь трудный, но не лишенный особой прелести. Сижу на возу. Вслушиваюсь в музыкальный скрип полозьев, в понуканье ездового, в хруст снега под копытами лошадей. Едем то полями, то перелесками, то большими лесами, то вдоль деревни, то огибая какие-то таинственные амбарушки. Смотрю на природу и перебираю в памяти картины Сибири, Байкал, Лену, Амур, залив Св. Ольги – куда только забрасывала злодейка-судьба.

Началась лесная зона. Чем ближе к Василёву, тем леса всё гуще, лесные полосы всё шире. Попадается массивы мачтового елового, с осинником и березняком леса. Перед Василёвым, при лунном осветлении, мы въехали в такой лес. Он кажется волшебным царством.

Ветви упавшей ели запорошены снегом сверху и в вечерней мгле, на фоне тёмного леса они кажутся раскрытыми крыльями летящих журавлей. Справа – большой пень. На пне комья снегу, и если вглядеться в них, то оказывается, что это не пень, а голова лешака – на нём съехавшая на лоб корона, у него обвисшие усы и борода. Слева – гигантская белая тигрица, забравшись на ствол упавшего лесного великана, она крадётся за своей жертвой. Дальше – вздыбившийся белый медведь с целым выводком медвежат. Ещё дальше – гигантская, извивающаяся змея, а ещё дальше в сторонке – большой стол-площадка, покрытый белоснежной скатертью. И тихо, тихо в лесу. Слышен только скрип полозьев нашего обоза.

Я еду с дядей Федотом[104]. У него «недвижная» левая рука. Ему 58 лет, и он много видел на своём веку.

– Видишь, – говорит Федот, – следы зайца? Мужественные следы. Матерой заяц… А допреж ещё могутнее были у нас леса тут.

– А где же они, – спрашиваю, – леса-то?

– А все пройдохи, – отвечает Федот. – За 7–8 лет повырезали все. Во Франции, в Германии, где угодно был доступ к нашим лесам. Потому, особый лес. Сам посуди. Метров двадцать у него комлё было без сучка, ровное, будто точёное, одинаковой толщины у корня и сучьев. Вот и пошли пройдохи тут хозяйничать, да возить лес в чужие стороны.

Федот рассказывает, а полозья обоза иногда вдруг смолкнут – это обоз остановился, лошади не идут.

– Да что говорить, – продолжает Федот, – бывал грех. Нужна, к примеру, мне сотня-другая лесин. Пойдёшь в барский лес. Облюбуешь которое дерево, окопаешь его по корню, посыпешь сольцой, закроешь ямку и ждёшь осени. А осень придёт – идёшь по своим деревам, считаешь, сердце радуется; засохла лесина.

Ну, идёшь к барину. «Так и так, сотня лосин нужна, продай». Сторгуешься, снимешь лес, а барин придёт и диву даётся: «Да где, – скажет, – ты такой лес у меня достал? Неужели сухой?» «Сами посмотрите, – скажешь, бывало, – барин». А он всё дивится: «Почему это тебе, Федот, – скажет, – счастье такое?» А я и отвечу: «Не счастье, барин, а Бог такое посылает». «А почему, – не унимается барин, – к тебе Бог так хорош?». «А потому, – отвечаю барину, – что я по сорок поклонов ему, Господу-то Богу, ежевечерне кладу. Я-то молюсь Всевышнему, – говорю, – а червачёк точит лесинку, вот я и с лесом…»

Помолчит самую малость Федот, а потом начинает новый сказ, то ли для меня, то ли сам себя развлекает…

– Чудной был у нас барин, умный. Вот, знаешь, один мужик захотел у барина приказчиком стать. Хорошо. Пошёл он к барину и говорит ему: «Твой приказчик вор». Вот сейчас он в город поехал. Торгует там твоим добром. Себе мошну набивает…

«Ну?» – спрашивает барин.

Удостоверился в факте. Призывает к себе приказчика. Велит его раздеть, разуть, и, как мать родила, отвести в лес, привязать к дереву. Ну, ребятишки тоже в лес. Смотрят, а приказчика облепили сплошь слепни, паут и всякий вообче лесной гнус. Течёт по приказчичьему телу струйками кровь. Страдает он невыносимо. И побеги ребятишки к барину: дескать, муки адские терпит приказчик, облеплен гнусом, кровь бежит…

Поехал барин в лес. Увидал – жалко стало. А сжалился – подошёл к приказчику и давай с него снимать слепней, пауков. А приказчик и взмолись тут барину – умница был во какой, приказчик-то: «Оставьте, говорит, барин». «Почему?» – дивится барин. «А потому, – отвечает приказчик, – старых слепней снимете, новые прилетят. Старые-то уже насосались, не так тянут кровь. А новые жешче кусают и больше крови пьют…»

Задумался барин над словами приказчика. Велел его отвязать, в баню свесть. Ранки от покусов наказал бальзамом смазать. Приказал дать приказчику со своего завода винного чистого спирту полторы кварты, но чтобы только он его в три раза, а не сразу выпил.

Хорошо. Прошло два дня. Приказчик вполне взошёл в себя. И барин снова зовёт его к себе. «Вот что, – говорит ему барин, – что прошло, то прошло. Прошлого, дескать, не вернуть. Только ты, – говорит, – вразумил тогда меня своими словами. Иди, становись на своё прежнее место, а того приказчика я прогоню…

– Ну и что же? – спрашиваю я Федота, увлеченный его рассказом.

– Дак что ж. Стал старый приказчик вновь править дела барина. И приказчику хорошо и барин ходит, да радуется: дескать, старый-то приказчик уже напился барского добра, не так жаден…

А лес стоит тихий, величественный, будто тоже заслушался сказов Федота. И всё новые картины кажет он нам. Если долго смотреть на вершины мачтовых елей, на чистое небо, то начинает казаться, что сами ярко мерцающие звездочки висят на елях, украшают их.

Луна клонится к горизонту. Видимо, близится утро. Из далёкой деревеньки донеслось пенье петухов, мы выехали на большую поляну. Вдали что-то зачернело. Опять лес? Нет, не лес, не кустарник. Впереди виднеются крыши изб деревеньки.

Да, деревня, желанная, долгожданная.

Дремется безбожно. Уже шесть ночей едем. Недосыпанье изо дня в день. Морозные суровые ночи. Монотонное движенье и скрип саней утомили. От хвойного морозного воздуха точно пьяный. Истома неясная в теле и думка-мечта: вымыться бы, раздеться бы, да лечь в тёплую мягкую постель…

Приехали в деревню. Названия её не знаю. Мне указали предназначенную для отдыха хату. Едва ли она отличалась чем от других хат. Но мне, опьяненному озоном лесов, кажется, что это особенная хата. Я вошёл в хату, пошатываясь от усталости.

…Топится печь. Чудесным теплом пахнуло на меня от неё.