Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

все время шла равниной. После Осташкова в сторону Андреаполя картина резко изменилась. Дорога идет по болотистой низменности, то поднимается на холм, с которого открывается незабываемой красоты панорама холмов, лесов, долин, далекого-далекого горизонта. Величественная волнующая картина одного из уголков моей Родины!

Перед нами развернулся чудный пейзаж, будто нарисованный на полотне. Три линии лесов. Ближняя линия к нам – березняк. Он сейчас с набухшими серёжками выглядит красноватой полосой и подчеркивает вторую полосу леса, смешанного: ель, осина – темно-зеленую. Березняк прямо-таки очарователен на этом темно-зеленом фоне ельника. А еще дальше, за снежной полосой, по всей шири горизонта тянется полоса леса уже в синей дымке вуали, и не разобраться: по ли это сосняк, то ли ельник. Одно несомненно, что это огромная линия хвойных лесов. Над этими лесами сегодня облачное небо. Оно то затянется сплошь серой пеленой облаков, то вдруг облачность прорвется, солнечные блики заиграют на лесных массивах, а рваные облака расцвечиваются самыми причудливыми тонами блёклых серо-синих и розовых оттенков.

Ведь недаром же вдруг и так громко запел мой башкир Аксанов свою грустную песенку. Он улыбается ему одному зримым картинам. Крутит баранку руля. Мотор мерно гудит. Машина стремительно мчится вперед.

…Хорошо мчаться по большаку. Хороша весной природа: хорошо, кто может и умеет беседовать с природой.

– Скоро ли весна?

Хлёсткими ветвями берез, свежей зеленью хвои, ясным горизонтом – отвечает природа:

– Да, скоро, идёт…

Но что это? В весенний праздник природы ворвался гул вражеских бомбардировщиков. Их три. Они, видимо, еще раз налетали на многострадальный Андреаполь и теперь, отбомбившись, пролетают от нас стороной.

Долго ли ещё будут измываться и лютовать над советской землёй фашистские звери?!

Передислокация в лес

Бомбёжки измотали. Слишком дорогой ценой платим мы за пребывание в городе. Получен приказ передислоцироваться в лес, километров 5 от Андреаполя.

Санитар Куликов[109], очень милый и скромный человек, замечательный мастер-плотник, сколотил в лесу для моего аптечного склада хатку, с окнами, с навешенной дверью. А я тут же около избушки разбил цветник. Цветы с клумбы в Андреаполе перенес сюда.

В центр своего «партера» посадил два прекрасно развившихся куста папоротника-страусника, с большим успехом заменивших финиковую пальму. Клумбы скоро зацвели. Получился очень уютный сквер-уголок.

Получил приказание начальника Эвакоприёмника провести благоустройство возле палаток с ранеными. И вот, вдоль палаток – «палат» – Эвакоприёмника пробили широкую прямую аллею. Края её обложили дёрном. Далее за дерном уложили широкую полосу лугового дерна. Луга здесь, как цветущий ковер. Масса цветов. Дёрн мы брали с большим комом земли. Он быстро прижился. Дерновали ночью, и когда ходячие раненые утром вышли из палаток, они были изумлены и обрадованы. Их радовали знакомые луговые цветы и трогала забота людей о самочувствии раненого.

Раненые любили эту аллею. А начальник тыла генерал Масленников часто бывал у нас и при всякой возможности, даже перед фронтом одной воинской части ставил нас в пример. Каждый раз, когда генерал приезжал в Эвакоприёмник, он приходил посидеть, отдохнуть в мой садик, интересовался названиями цветов, их свойствами и т. п.

Но цветы цветами, а пред Эвакоприёмником встала острая задача добыть какой-либо заменитель ваты, которой у нас было немного. Особо острая нужда была в вате серой. Она шла в больших количествах на подбинтовку и при шинировании. Найти заменитель ваты было поручено мне. Я обследовал все окрестности. Недалеко от нашего лагеря были какие-то особые заросли мха. Разобрался. Установил, что мох трех основных видов. Взял образцы. Натянул между деревьями марлю, и через два дня у нас был уже высохший мох. Собрали врачей, сестёр. Детально познакомились с полученной продукцией и остановились на мхе «кукушкин лён». Он не был таким ломким, как сфагновый мох. Не превращался в руках в труху. Хорошо ложился на шины, и мы приступили к «фабричному» массовому производству ватозаменителя.

На наше счастье, недалеко от Эвакоприёмника была организована забойка скота. Мы использовали это обстоятельство. Отрядили на бойню врача, двух сестёр и стали собирать кровь животных. С этих пор я получал ежедневно в аптеку не меньше ведра еще теплой крови. Из этой крови мы стали приготовлять гематоген.

Готовили мы его просто. Никаких вкусовых приправ мы дать не могли. Пряностей у нас не было, но у нас была водка, полученная в посылках еще к 1 мая, в подарок.

Начальник Эвакоприёмника тогда благоразумно, чтобы не получилась пьянка, водку из посылок изъял и передал мне. Теперь водка нам очень пригодилась. Я добавлял в кровь 10 % водки, и когда кровь остывала, тяжелораненые получали по 100–200 граммов такого гематогена. Больные очень охотно не только пили гематоген в положенной порции, но в большинстве случаев просили добавку…

К гематогену привыкли и врачи. Они приходили в мой садик и здесь принимали гематоген. Для врачей и для себя я вливал в кровь не водку, а чистый спирт.

Действие гематогена было прекрасным. Очень быстро после приема наступало приятное, слегка опьяняюще действие гематогена, которое длилось около часа. Я по себе чувствовал, какое благотворное действие оказывает наш гематоген на нервную систему и на весь организм.

Ощущался крайне острый недостаток в марле, в бинтах. Поэтому и марля, и бинты многократно стирались и перестирывались. Стирали бинты во всех наших лечебных учреждениях, стирало население.

Но, как оказалось, самой трудоёмкой работой было скатывание бинтов. Эта работа была очень малопроизводительной. Мучила наших санитаров. Тогда мы решили сконструировать «машинку-каталку». А когда такую каталку изобрели, решили механизировать скатку бинтов, использовав для этого ножной двигатель прялки с колесом. Однако успеха не добились.

Я получил назначение на должность начальника аптеки Госпиталя № 5213 и выехал к месту новой работы в знакомый уже Холм.

Очень тяжёл был азиатский характер начальника Эвакоприёмника № 164 Федулова И. В., но как администратор он был на месте.

Под Ржев

7 августа 1942 г. часов в 9 утра я получил приказание свернуть аптеку и приготовиться к переезду на новое место стоянки госпиталя. В 15-м часу мы покинули деревню с очень странным, едва ли кому из современников понятным названием Дрыгома.

Но как бы ни было чудно название, я эту деревню полюбил за 8–10 дней пребывания в ней. Полюбил за её кривую, раскосую улочку-одноличку, за её анархично выпятившиеся углами на улицу дома́, за её маленькую, но стремительную речонку, во время дождей сердитую, говорливую, с торфяной чайного настоя водой, за её цветущие многотравные луга, с розалиями, агримониями, иван-чаем, ромашками-георгинами, за её вкусную чернику, землянику, малину, за чудный аромат лугов, который вдыхаешь жадно, полной грудью, едва только очутишься за речкой, перейдя по