Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

В Дрыгоме прекрасное двухэтажное под черепицей здание десятилетки, выстроенное в советское время на высоком гребне холма. Теперь здесь «ИГ» – инфекционный госпиталь, а перед ним, за недостроенной оградкой – братское кладбище: несколько одиноких и братских могил, обложенных дёрном.

И чудный вид открывался когда-то ребяткам из окон их школы: на капризные изгибы и рябь перекатную на камнях речонки, на леса, на луга и поля, на уходящие в манящую даль дороги, которые, извиваясь меж душистых трав лугов и пшеничных, а местами льняных делянок, теряются за горизонтом – в одну сторону за Рытово, в другую под Чащёвкой. Ох, эти дороги, эти изгибы речушек, то выходящих на простор своей зеркальной гладью, то теряющиеся где-то в кустарнике, в зарослях вероники, розалий, еще каких-то трав, то пестреющие в затонах белыми лилиями, желтыми кувшинками!

Я спросил как-то свою хозяйку:

– Тётя Дуня, а если сделать плотик, спустить его на речушку и поплыть по течению – куда приплывём? В Москву попаду?

Тётя Дуня задумалась, подпёрла свою голову рукой и уверенно ответила:

– А попадёшь и в Москву… Гляди, сичас ты попадёшь в Чащёвку, за нёй будет … Ну, да вёрстов тридцать проплывёшь и на Волге будешь, а там уж по Волге-то, ведь и в Москву, слыхать, попасть можно…

Эх, Родина-мать, красавица моя! Ты вся – будто картинная галерея под куполом неба!..

Селижарово позади. Едем дальше, на боевой участок, под Ржев. Километрах в шести от Селижарово остановились подождать отставшие машины. Завернули в лесок, в сторону от большака, и через 10–15 минут около нас были трое детишек: две девочки и мальчик. Они очень бледны, худы, одеты-обуты кое-как, в тряпьё. Смотрят на нас такими потухшими, стеклянными, как у стариков, глазами. Ребятки толпятся подле нас и одновременно собирают спелые ягоды земляники. И едва кто находил спелую ягоду, коршуном бросался к ней, рвал и тотчас клал в розовый бледный ротик.

– Что это за деревушка была тут, ребятки?

– Голубева, – ответил за всех мальчик. – 17 дворов было, а теперь осталось два. Немцы сожгли.

Одна из девочек подошла к нам вплотную и попросила:

– Дайте хлебца, товарищи!

Попросила просто, без жалобной интонации, без слёз, быть может потому, что все их выплакала и плакать нечем.

Галина[110] достала кусок хлеба и дала его просящей. Та молча взяла хлеб и отошла в сторону, к своим спутникам. Девочка спрятала хлеб под кофтёнку. Видимо, для кого-то другого, дорогого, любимого просила она хлеба.

Тем временем Петро Недбай[111] достал три кусочка сахару и дал ребяткам, каждому в отдельности по куску. Ребятки медленно, устало подходили, брали молча сахар в руки и, поглядев на него, клали сахар кто куда: под мышку, в штанишки. И пока мы стояли – а стояли мы часа два – ребятки были подле нас. И только когда пошел дождичек, ребятки стали тихо отходить от нас. Но чем дальше они от нас отходили и чем ближе подходили к остаткам своей деревни, тем все больше убыстряли свой шаг. Наконец, когда до домов оставалось метров 50, побежали бегом, стараясь перегнать друг дружку, чтобы первому сообщить «всей» деревне о драгоценных подарках.

Думается мне, что голодный ребенок, получивши хлеб и сахар, не ест их потому, что дома лежит родная, любимая, дороже всего на свете, больная мать. Едва ли я ошибаюсь…

В пути нам попадалось немало гуртов скота молодняка: телят, овец, иногда и поросят. Тяжелая картина! Не один десяток километров прошли эти тёлочки, бычки, овечки. Их эвакуируют из угрожаемого района, и идут они с великим мычаньем, блеяньем, хрюканьем, гонимые своими провожатыми. Пройдут так километров 5–8 и делают остановку, где хороший травостой. Попасутся часик-другой, а люди за это время сварят позавтракать, чайку попьют и снова в путь-дороженьку.

Когда мы подъезжали к дер. Большие Коши, нам навстречу все чаще стали попадаться американские грузовики. Они подвозят под Ржев снаряды. Порой на встречных грузовиках нам попадались лошади. Их, раненых, отправляли в тыл на излечение.

Чем ближе к Ржеву, тем гуще движенье автомашин, звуки сирен, то протяжные, то прерывисто тревожные. Все охвачены одной волей, одним желанием. Кто стремится поскорее доставить на фронт снаряды, кто живую силу: пехоту, зенитчиков, автоматчиков, минометчиков. Много их промелькнуло перед нами, когда мы остановились в пути из-за порчи одной машины. Плотно прижавшись друг к другу, сидят на машинах красноармейцы. У автоматчиков на груди ППШ – пулемет-пистолет. У этих всё как бы в порядке. Другое впечатление от зенитчиков и противотанкистов. Длинными узкими хоботами с раструбами на конце торчат их ружья. И сидит с таким ружьем какой-нибудь казах или киргиз и с удивленными испуганными глазами смотрит по сторонам, с металлическим шлемом на голове.

Что ждёт нас впереди? Далеко ли до фронта?

Нет, недалеко. Первыми вестниками близости фронта были наши самолёты. Откуда-то они целыми звеньями и эскадрильями проносились над нашими головами, гулом моторов нарушая тишину. А через 15–20 минут они шли уже обратно, на бомбёжку.

– Товарищи, – раздаётся тревожный голос, – одного не стало. Туда полетели 9, а теперь их 8!

– Да может быть, это другая эскадрилья?

– Нет, я следил за полётом. Одного нашего сбили…

Вечерело. Вечер выдался тёплый, тихий, слегка дождливый. Машины стали буксовать, а близость фронта чувствовалась всё ощутимее, отчётливее. В былую тишину ворвался один пока далёкий гул от взорвавшейся бомбы. Донёсся звук орудийного выстрела. На горизонте всё явственнее проступает зарево пожарища. И с каждым продвижением машины вперед. Теперь взрывы бомб всё чаще, орудийные выстрелы сливаются уже в один общий мощный гул. Зарево уже не одно. Их несколько. И впереди, и справа, и слева несколько точек, несколько отсветов в небе, и кажется, что впереди огненное кольцо пожарищ и мы втягиваемся в это огненное кольцо какой-то неодолимой силой. Когда совсем стемнело, ещё ярче стали проступать в темноте зарева пожарищ вспышки орудийных выстрелов.

Теперь канонада артиллерийской дуэли сливалась в один большой торжественный гул. Это наши орудия громят врага, и казалось, что каждое орудие, посылая врагу снаряд, облегченно вздыхает.

В небе появились щупальца прожекторов. Их множество. Они прощупывают небесную темноту. Рыскают по небу, а то вдруг остановятся на месте и зорко всматриваются своим единственным глазом в какую-то точку.

Но вот новое явление. Прожектор не ищет никого в небесной темноте. Он поднял мгновенно свой длинный хобот вверх и тотчас же