Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Не будучи искушен в формализме, я не верил, что за благородный поступок можно пострадать.

Секретная бумажка

Калинин. 10 ноября 1942 г.

Оказывается, что я до сих пор имел очень слабое представление о том, что такое «секретная бумажка». Мне казалось, что секретная бумажка, как и всякая бумажка, имеет секретное содержание, не подлежащее оглашению, что она исполняется также секретно специально выделенными для этого людьми и что, наконец, она имеет надпись «секретно» и хранится под замком.

Но оказывается, если подойти к вопросу диалектически, с определенной любовью, и ежели человек над этим вопросом, быть может, не один год просидел, то – о, Боже, – сколько поэзии можно вложить в разъяснение того, что такое «секретная бумажка»!

Сижу в Санитарном отделе 3-й резервной армии в ожидании прихода нужного мне сотрудника. Тут же сидит, тоже в ожидании, ещё один посетитель.

Санитарный отдел разместился на 5-м этаже в очень хорошем когда-то здании, теперь сожженном в левой своей части и нижних этажах. Центральное отопление не работает. Поэтому в большой комнате с двумя огромными окнами сложена из кирпича печурка, размером около кубического метра и от нее через всю комнату протянута труба, выходящая в окошко. Столы все самодельные, некрашеные, топорной работы. В комнате разместились четыре отделения 3-й резервной.

Сижу, задумавшись. Гляжу на сожженный город, на Заволжье. И вдруг слышу:

– Вы просите, чтобы я принял от вас этот секретный пакет. Но вы не знаете хорошенько, о чём собственно вы просите, и могу ли я действительно этот пакет от вас принять?..

Это говорил вошедший в комнату военный врач 2-го ранга, начальник 1-го отделения. За ним в почтительной позе шёл лейтенант какой-то воинской части. Начальник был в шинели внакидку. Он подошел к своему столу, стоявшему посередине, ближе к печке, и сел. А севши, взял в руки пакет в розовом конверте и, поворачивая его перед собой, продолжал:

– Ну, посмотрите, как я его могу принять, если он секретный? Я вас спрашиваю, за каким № идет бумажка?

– Товарищ начальник, на бумажке № проставлен.

– Значит, чтобы мне узнать, за каким номером идёт секретная бумажка, мне нужно вскрыть конверт? Так, по-вашему?

– Так точно, товарищ начальник, – обрадованно произнёс лейтенант.

– А знаете ли вы, что я не имею права вскрывать пакет, если на конверте нет №? Не знаете?

– Не могу знать, товарищ начальник.

– Я вижу, что вы не знаете, – сурово, но уже милостивее проговорил начальник, видя смиренность и растерянность лейтенанта. – Видишь ли, милый, – ещё ласковее, переходя на «ты», заговорил начальник, – другой бы, может быть, и не принял бы вовсе от тебя такого пакета, но я поступлюсь на этот раз и приму. Хорошо. Вскроем теперь пакет, посмотрим, что в нём? Но ты-то понял, что без № на пакете я секретного пакета ни принимать, ни вскрывать не могу?

– Так точно, понял, товарищ начальник.

– Хорошо… Вскрываем… Ну, какой № бумажки?

– Двадцать шестой, – обрадованно воскликнул лейтенант, думая, очевидно, что на этом его испытания кончаются. Но они лишь начинались с новой силой.

– Двадцать шестой? – воскликнул начальник. – И вы (снова «вы») думаете, что двадцать шестой и всё тут? Да?

– А как же, товарищ начальник. Точно тут сказано: «26».

– А вы тоже не знаете, что такого № не может быть у секретной бумажки? – снова сурово спросил начальник. И потом уже торжественно продолжал: – Одно из двух. Если этот № правильный, то бумажка не секретная. А если она действительно секретная, то стало быть № неправильный, не может быть такого №. Почему вы поставили тут № 26?

– Потому, товарищ начальник, что перед тем была бумажка за № 25.

– Ну вот, я вижу теперь ясно, что вы не понимаете, что такое № секретной бумажки.

– Так точно, товарищ начальник, не понимаю, не указывал никто.

– Так вот что, милый, – снова переходя на мирный тон, заговорил начальник. – Знай, что если ставится № на секретной бумажке, то он должен начинаться с ноля. Понятно?

– Так точно, понятно, товарищ начальник.

– Значит, какой № должен быть у этой бумажки?

– 26-й.

– Вот и не понял. А говоришь – понял. Не двадцать шестой, а ноль двадцать шестой. Понял?

– Теперь понял, товарищ начальник: ноль двадцать шестой.

– Правильно, – как бы про себя проговорил начальник, всматриваясь в бумажку, – Ну, а почему же вы не поставили ноля? Что, времени не хватило? Чернил не было? А?

Лейтенант молчал потеряно, а начальник хмурил брови всё больше. Шевелил губами, морщился. И вдруг снова сурово обрушился на лейтенанта:

– Ну а здесь что? Где подпись того, кто исполнял бумажку? Где?

– Точно, товарищ начальник, – проговорил лейтенант, заглядывая в бумажку. – Точно, подписи исполнителя нет.

– Вот видишь, а я должен такую бумажку принимать? Ну, а здесь что?

– Я ничего не вижу, товарищ начальник.

– И я не вижу. А что здесь должно быть, знаете? Если бумажка действительно секретная? У вас здесь пустое место.

– Так точно, товарищ начальник, пустое.

– А оно должно быть заполнено обозначением: сколько экземпляров данной бумажки напечатано, ежели она действительно секретная.

– Понял, товарищ начальник. На этом пустом месте должно быть напечатано: сколько экземпляров данной бумажки отпечатано.

– Ну, правильно. А ещё что? Чего еще не хватает, если настоящая бумажка действительно секретная?

– Не могу знать, товарищ начальник.

– Не могу знать… А я вот возьму и не приму такую бумажку, потому что я ничего не могу по ней выполнять.

– Как же быть-то? Ехать пять километров назад? Далеко, да и не на чем ехать?

– А это уж ваше дело, как. Можете на машине, на лошади, на аэроплане… ваше дело.

– А может, можно как, товарищ начальник?

– Можно? Тут не хватает опять-таки: кому разосланы отпечатанные экземпляры. Как же мне исполнять секретную бумажку, если я не знаю, кому еще она адресована?

– Да уж вы, товарищ начальник…

– Ну, хорошо. Допустим. Прочтем содержание.

Читает: «В… части, при осмотре установлено, что педикулёз среди красноармейцев… части… не превышает…»

* * *

Перед уходом из Санитарного отдела я ещё раз поглядел в окно, на раскинувшийся перед моими глазами Калинин. Грустная панорама: руины, разрушенные кирпичные стены больших домов, пробитые снарядами крыши, выбитые и выгоревшие рамы окон, фанера и фанера, много фанеры вместо стекол. А там великая Волга, с простором полей, лугов, лесов – всё это ждёт творческих живых сил человека. Много мы делали до войны, но мало сделали. И теперь, пусть только смолкнет гром орудий, мы с лютой яростью и страстностью примемся за творческий, созидательный труд…

Глава 7. На Центральном фронте