Солёный зефир - Даша Art

— Если бы ты не ошибся, — бросает Миша Сёме, — то он бы её так и не заметил.

Сжимаю кулаки. Приходится собрать всю силу, чтобы сдержать гнев, пульсирующий в солнечном сплетении. Не только на него, но и на себя в первую очередь. Облажался. Как же я облажался!

— Неправда. Я всегда её замечал. Просто не мог набраться смелости, чтобы подойти к ней.

Так и было. Я каждый день видел её на тренировке. Она сидела там, на трибунах, и смотрела на меня. А я ловил её взор, теша самолюбие. Что она чувствовала? Как выдержала год ожидания, не предъявив ни одной претензии, ничем кроме взгляда не выражая нужду? И что сделал я, встретив её?

Голова раскалывается, а сердце заныло. Я бы врезал сам себе, если бы в этом был смысл.

Тру глаза, ставшие влажными.

Щ-щ-щ, щиплет.

Моргаю часто, вытираю нос. Смотрю на Семёна, притихшего на скамейке. Он выглядел потерянным.

— Ты знал? — спокойно спрашиваю, хотя и так все ясно. — О том, что между нами было?

— Да, — негромко отвечает он. — Она была влюблена, об этом все знали.

Конечно, Маша должна была поделиться со своими подругами.

— Поэтому ты отнес приглашение ей? — догадываюсь. — Не ошибся?

— Я думал, что оно для Маши. Это было логично. Я даже не представлял, что вы говорили о Мари.

— Вот и помогай после этого людям, — выплевывает Миша, напоминая о своем присутствии. Он встает, вытирает рот, затем переводит озлобленный взгляд от меня к Сёме.

— Ты никому не помог, кроме себя, — резко бросаю, вонзаясь в него не менее разрушительным взором. — Я считал тебя своим другом, а ты предал меня.

— Это всего лишь девчонка. Таких много в нашей школе.

— Но люблю я одну. — Качаю головой. — Уходи, пока я не сделал из тебя отбивную.

Я отвернулся, не увидев, как он вышел из раздевалки. Оказалось, что в ней вовсе никого не было, кроме нас троих.

— Что ты теперь будешь делать?

Устало опускаюсь на скамью, плечи поникли, тереблю влажные волосы.

— А что мне остается?

Глава 32

Маша

Сердце стучало шустрее обычного. Я нервничала. Из-за этого была рассеянной. Одно сообщение, я вся как на иголках.

Трепет. Предвкушение. Беспокойство. Я едва могла устоять на месте.

Приняла душ, зачем-то побрила ноги. Даже накрасилась. Я не знала, к чему, но была готова.

Ругаю себя, спускаясь по лестнице.

— Зачем тебе платье? На улице зима, а ты идешь в гараж. Да, там будет тепло, но не для топа на бретельках.

Когда разговор с самим собой считается признаком сумасшествия?

И все же я послушала себя: надела джинсы и толстовку. Зачем тогда ноги депилировала?

Телевизор работает громче обычного. Я заглядываю в гостиную, чтобы увидеть необычную картину. Она скорее пугает меня, нежели удивляет.

Мари сидела на диване, закутавшись в плед, и ела столовой ложкой мороженое прямо из пластиковой банки.

По телевизору показывали американскую девчачью комедию. Я не помню название, но там рассказывается о стервозных подружках. Казалось бы, что тут необычного? На первый взгляд, ничего. Но Мари очень редко ела сладости. Только когда поддерживала меня или…

— Что-то случилось?

Сестра оборачивается, и я застываю на пороге.

— Я красивая? — всхлипнула она, растирая опухший нос.

— Ты плакала?

Я шагнула к дивану, опустилась рядом.

— Я красивая? — повторяет сестра свой вопрос.

Смотрю на неё. Покрасневшие глаза, бледное лицо, разводы от слез и полное отсутствие косметики. Казалось, такой набор никого не красил. Но Мари выглядела мило.

— Да, — честно отвечаю, — очень красивая.

— Мама говорит, что я не особо умная, поэтому должна быть красивой.

Обида за сестру кольнула в подреберье. Ольга никогда мне особо не нравилась, но я не давала волю своим чувствам, ведь меня она не трогала. Однако уже давно подозревала, что она давит на Мари. Почему ученица старших классов начинает краситься и одеваться, как модель? Почему она панически боится съесть десерт и употребляет безглютеновую пищу? Жизнерадостная, общительная девушка временами походила на куклу Bratz. Она боялась расслабиться и насладиться жизнью, считая, что должна поддерживать свой образ.

Другая форма привлечения внимания — угождение. Она тоже хотела быть идеальной, и мать сама дала ей обрамление.

— Мари…

Тянусь к ней. Но девушка отстраняется, дальше забираясь на диван.

— Не надо меня жалеть. Только не ты.

Не я? Стало не по себе. Закусывают щеку изнутри.

— Не понимаю.

Мари шмыгает носом, смотрит на свои руки.

— Я крашусь каждый день, делаю укладку, выбираю красивые наряды, но какой в этом смысле, если все равно выбирают не меня? Мама обманула.

— Расскажи мне, что случилось. Я помогу тебе.

Девушка качает головой.

— Ты не сможешь. Какой бы хорошей ты ни была, изменить чужие чувства тебе не под силу.

Догадка приходит внезапно. Хорошо, что я уже сижу. Ноги бы точно подкосились. Прикрываю глаза, надеясь, что предчувствие обманывает мое сознание, пробуждая страх.

— Я влюбилась, — выдыхает Мари, а я в противовес задерживаю дыхание. — Так глупо. Ведь он ни разу не взглянул на меня. Никакой реакции — я ему даже не нравлюсь. Он любит другую. И я, даже зная это, все равно на смогла сдержать свои чувства. Слабая и глупая.

Шею словно сжимает колючий чокер. Шипы впиваются и ранят.

Не может этого быть. Ведь она не проявляла никакой заинтересованности в адрес Игната. Или я хотела так думать, поэтому убедила себя?

— Вот видишь, — горько усмехается сестра, — молчишь. Потому что ты не можешь мне помочь.

Она знает. Конечно, не может не знать. Да и, наверняка, видела нас тогда на диване. Вина раскалывает меня пополам. Я не хотела, чтобы все вышло именно так. Боялась этого. И мой кошмар ожил. Именно тогда, когда все наладилось. Я не успела вспыхнуть, как уже сгорела.

— Мари, я…

— Нет, не надо мне ничего объяснять. И жалеть меня не надо.

Я молча опустила взгляд, чтобы в мельчайших подробностях рассмотреть рисунок паркета.

— Ты ведь куда-то шла, иди.

Она делает акцент, и я слышу «к кому-то».

И я ушла.

Потому что не знала, что сказать. Потому что не могла никак объяснить.

Потому что чувствовала вину. И режущиеся крошки взорванного сердца.

* * *

Стоило мне переступить порог гаража, как в меня врезалось что-то крупное и твердое. Я успела лишь пискнуть, когда мою голову обхватили большие ладони, а губы накрыл горячий рот.

Испуга не было, лишь удивление, а еще знакомый до одури аромат его геля для душа.

Каждый раз когда он