«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

href="ch2-1056.xhtml#id1464">1057), пользуясь особым доверием одиозного министра народного просвещения И. Д. Делянова и будучи назначен ректором университета, инициировал и осуществлял «очищения университета» от «вредных элементов»1058.

Саркастические намеки на сомнительные этические принципы, излагавшиеся на лекциях Владиславлева по психологии, были понятны читателям, поскольку отсылали к широко обсуждавшейся в университетских кругах статье К. К. Арсеньева из «Вестника Европы»1059. Иронию Мережковского вызвала также трактовка Владиславлевым кантовской «вещи в себе» как Бога христианской религии, присутствие которого в сотворенном мире мы ощущаем всею своею сутью, однако познать Его, скрытого в бездонной вечности, нашему смертному разуму на этом свете не дано1060.

О странной лекторской манере другого упомянутого в поэме «Вера» профессора, «классика» Ф. Ф. Соколова («Зашамкал он уныло числа, числа… / История без образов, без лиц, / Ряды хронологических таблиц» – I, 249) вспоминал Б. В. Варнеке, слушавший этот же курс по истории Древнего Востока:

Усталое лицо Силена, тоскливый голос <…>. Словно из мешка сыпавшийся поток собственных имен, названий египетских поселков и древнеперсидских царей, и годы, годы без конца пугали до жути даже самую крепкую память1061.

Заметим, что философией позитивизма Мережковский заинтересовался в студенческие годы, тогда как позже стал внимательным читателем Шопенгауэра и Ницше, а что касается религии, истории и культуры Древнего Востока, то эти области притягивали его внимание с гимназических лет до эмиграции. Однако трудно сказать, в какой мере лекции профессоров, так сатирически представленных в поэме, способствовали развитию этого интереса.

Из других лекций большой удельный вес на филологическом факультете занимали исторические предметы, в частности курс по западноевропейской истории, который Мережковский слушал на двух последних курсах у профессора Н. И. Кареева1062, причем в последнем семестре он слушал у него же лекции по новой истории, где подробно излагалась история эпохи Возрождения1063. Из исторических спецкурсов он тогда же записался на лекции европейски известного византолога В. Г. Василевского («Первый крестовый поход» и «Источники по Византийской истории»), а также профессора славянофильского направления В. И. Ламанского («История славян») и Е. Е. Замысловского («Источники по русской истории»). Последний преподаватель не пользовался популярностью у студентов1064: он занял кафедру русской истории вместо опального приват-доцента, специалиста по истории крепостного права в России В. И. Семевского, уволенного Деляновым за либеральные взгляды и необычайно популярного в студенческой среде. У Семевского Мережковский, вероятно, успел на младших курсах прослушать курс по истории России XVIII века и, вероятно, был его адептом, поскольку оказался среди учеников-студентов, посещавших дом опального преподавателя после изгнания его из университета (см. об этом ниже). Заметим в скобках, что сатирический портрет Владиславлева, как и обучение у опального профессора, свидетельствует о том, что Мережковский в своих оценках солидаризировался с либеральной частью студенчества.

В последних трех семестрах будущий религиозный мыслитель прослушал объемный курс (4 часа в неделю) по истории церкви у византолога И. Е. Троицкого, профессора по кафедре истории церкви, фигуры неоднозначной. Квитанций об оплате за лекции на младших курсах в студенческом деле Мережковского не сохранились, но сохранились литографированные воспроизведения лекций, прочитанных Троицким в эти годы в университете на филологическом факультете. На первом курсе профессор читал лекции по истории русского раскола (1883/1884), а на втором – лекции по истории восточной церкви (1884/1885)1065. Какие именно разделы курса «церковной истории» Мережковский слушал на старших курсах, установить не удалось, известно лишь, что Троицкий специализировался на изучении ранних христианских учений и на еретических учениях «западных вероисповеданий» (янсенизм). Серьезное отношение Мережковского к этому предмету (о чем свидетельствует выбор этих объемных курсов) представляется значимым в свете дальнейшего его интереса к истории раннего христианства, а также к сектам (в том числе к учению и личности Аввакума) и ересям. В какой мере слова Мережковского о процветающей реакции в университете касались этого профессора, сказать сложно, но можно предположить, что официозность Троицкого (роль советника К. П. Победоносцева в области церковной восточной политики) была известна в студенческих кругах.

Наибольший удельный вес среди практических занятий на филологическом факультете, естественно, занимали «древние авторы». Занятия по ним вели знаменитые профессора-классики. Три последних семестра Мережковский занимался в девяти семинариях: у крупнейшего специалиста по античному театру П. В. Никитина – по Эсхилу (6‑й семестр) и Софоклу (8‑й семестр), у молодого, талантливого профессора греческой словесности, в будущем академика В. К. Ернштедта – по Аристотелю (6‑й семестр) и Платону (7‑й семестр), у специалиста по римской культуре В. И. Модестова – по Горацию и Тациту (8‑й семестр), у профессора римской словесности И. В. Помяловского – по Ювеналу (6‑й семестр) и Овидию (7‑й семестр), у специалиста по греческой словесности, замечательного педагога, соратника К. Мая, К. Я. Люгебиля – разбирал «Речи» Исая1066 (7‑й семестр). Можно с большой долей вероятности сказать, что углубленное знакомство Мережковского с античной литературой, в частности с древнегреческими трагедиями, произошло именно на этих семинарских занятиях1067; во всяком случае спустя три года после окончания университета он принялся за переводы греческих трагиков, в частности «Скованного Прометея» Эсхила, «Эдипа-царя», «Антигоны» и «Эдипа в Колоне» Софокла (см. об этом далее).

Выбор предметов на старших курсах был соотнесен со специализацией. Но из списка перечисленных предметов остается не вполне понятным, какую специальность выбрал Мережковский. Одно известно: он серьезно относился к университетским занятиям, собираясь продолжать научную работу. Об этом свидетельствует тот факт, что после окончания университета он взялся за кандидатское сочинение о Монтене1068. А в письме к Ф. Ф. Фидлеру от 4 апреля 1888 года он писал: «Полагаю посвятить себя занятиям литературным и научным», то есть ставил будущую научную работу вровень с литературной1069. Но все-таки не университетские занятия составляли главный смысл этих лет его жизни. Более важным было вхождение в литературу и различные литературные круги, кружки и салоны, знакомство с ведущими писателями того времени, начало сотрудничества в «толстых» журналах.

Первый кружок, о котором Мережковский упоминает в «Автобиографической заметке», – это так называемое Студенческое научно-литературное общество, созданное при университете усилиями известного профессора-фольклориста О. Ф. Миллера1070. Вскоре поэт оказался вхож и в более приватный кружок студентов, собиравшихся на дому у профессора на Васильевском острове; здесь Мережковский бывал также и по окончании университета1071. Образ Миллера, «самоотверженного друга университетской молодежи»1072, и обстановка в его квартире воспроизведены в первой главе «повести в стихах» «Вера» (строфы XL–XLII). Из описания явствует, что здесь сходились студенты различных направлений – и народники, и толстовцы, и антитолстовцы, и позитивисты, и поэты, и эстеты. Известно, что здесь Мережковский выступал с чтением своих стихотворений1073. В автобиографии он вспоминал о яростных спорах в Студенческом кружке с «убежденным позитивистом» В. В. Водовозовым «о религиозно-философских вопросах»1074.

Под влиянием этой студенческой среды, а также и более радикального студенчества, собиравшегося у профессора В. И. Семевского1075, поэт «увлекся позитивной философией», как он сам признавался в «Автобиографической заметке», и штудировал Спенсера, Конта, Милля и Дарвина1076. Однако позитивистский агностицизм не мог дать ответы на те «роковые вопросы», которые начинают мучить Мережковского уже в старших классах гимназии1077. В «Автобиографической заметке» он вспоминал, что, не находя в своих философских занятиях ответов на них, он «безысходно мучился». «Жизнь казалась мне бессмысленной»1078. В значительной мере на настроение поэта оказал влияние Шопенгауэр, труды которого, судя по программе, изучались в том же курсе «новой философии».

Пессимизм и сомнения находят отражение в поэзии Мережковского первой половины 1880‑х годов. В этой части его лирика близка по настроению к «скорбной» поэзии «эпохи безвременья», наиболее известным представителем которой был С. Я. Надсон. Не удивительно поэтому, что именно на начало 1880‑х годов приходится пик дружбы между поэтами. В «Автобиографической заметке», вспоминая известный эпизод встречи с Достоевским в 1880 году, Мережковский пишет: «Тогда же я познакомился с С. Я. Надсоном, юнкером