Иван Великий 2 - Михаил Шерр

всё обстоит проще, а с другой сложнее. Болота преимущественно на её южном берегу практически полностью исключат возможность её форсирование татарской конницей. И действительно у неё для прорыва остается только, выражаясь словами Басенка, щель в сорок верст между верховьями Матыры и Тамбовом, которую надо будет прикрывать нашими полками. Именно здесь я и планирую встретить и разбить орду хана Ахмата когда он пойдет через два года в первый поход на Русь после смерти своего отца.

Трудность обороны этого нового рубежа заключается с том, что здесь нет русского населения и пока придется уповать только на свои силы.

С донскими казаками Басенку контакт установить удалось, а как сложатся отношения время покажет. По крайней мере сейчас они совместно с якубовскими отправили свои дозоры для наблюдения за ордой. И пока ничего настораживающего нет.

Это не удивительно, так быстро узнать об изменениях на рубежах Орды и Руси хану Ахмату просто нереально, а то, что в прошлом году рагромили Мазовшу, сына его заклятого врага, ему безралично.

В Пронске реальная власть принадлежит успешно сформированной московской сотне. Почтовые станции и тракт успешно формируются.

Донесение Басенка меня обрадовало, на такие успехи за столь короткий период времени я не рассчитывал.

Выслушав Челяднина я подозвал Андрея.

— Напиши воеводе Басенку пусть поторопится с рязанскими полками. Надо держать в голове что татары могут и в этом году прийти.

Глава 20

Пороховая мастерская или как её сейчас называют зельная мельница, была в очень плачевном состоянии. Она явно на положении не любимой дочери, а падчерицы.

Здание самой мельницы того и гляди начнет разваливаться, нижние венцы подгнили, кровля просто обязана начать протекать при сильных дождях которые скоро начнутся. Само водяное колесо крутится с таким скрипом, что глядя на его думаешь только об одном: интересно когда оно развалится.

Челяднин даже сменился с лица, когда мы приехали. Я на мельницы бывал дважды, осенью и в начале зимы, и поразился как она обветшала за прошедшие месяцы.

Кроме Прокши здесь работает пять человек: четверо просто выполняют механическую работу которую им поручает Прокша и пятый работаюший здесь: худощавый голубоглазый блондин лет тридцати. Держался он спокойно и уверенно. Звали его Гаврилой сыном Семеновым с Кулишей. Он тут явно за главного.

Начать я решил с выяснения сырьевого вопроса.

— Давайте-ка начнем с самого начала, покажите мне ваши запасы серы, — попросил я Гаврилу, решив что полностью в курсе дел он, а не Прокша.

— Пойдем, государь, — Гаврила развернулся и направился к сараю стоявшему немного в стороне.

Сырьевой сарай в отличии от самой мельницы был в приличном состоянии и произвел на меня хорошее впечатление своей добротностью.

Воздух внутри был густым и тяжелым, пропитанным запахами, которые сразу резанули ноздри. Пахло едкой горечью, кислятиной и старой золой.

Прямо у входа, переливаясь на солнце, лежала куча серы. — «сѣры горячей». На вид это были рыхлые глыбы и крошево призрачно-желтого цвета, словно куски застывшего солнца, принесенные из немецких земель. От них исходил тот самый кислый, удушливый дух, который щипал глаза и першил в горле. Её обязательно называют серой горячей, подчеркивая этим её главное свойство и отличие от других природных «сер», например, смолы.

Предвосхищая вопрос, Гаврила сразу же дал разъяснение.

— Тут, государь, серы горячей пудов сто. По осени из Новогорода привезли. Добрая и очень чистая.

«Сто пудов, — подумал я. — Этого хватит для производства как минимум пятнадцати тонн пороха. Для начала очень даже неплохо, несколько лет не надо пополнять её запасы».

— Хорошо, — сказал я. — То, что добрая сразу видать. Нам этого надолго хватит.

Гаврила довольно улыбнулся и показал на ряд деревянных корыт немного поодаль.

— Селитра «деланная», — с легким поклоном проинформировал меня Гаврила.

Она была похожа на тонкий иней или на грубую соль, оставшуюся после выпаривания в больших чанах. На ощупь она была холодной, а на язык — обжигающе-горькой, словно сама земля отдала в нее свою силу. Вокруг корыт стопками лежали деревянные лопатки и куски холста, которыми накрывали селитру от сырости.

— Селитра, государь, тоже из Новогорода, ганзейская. У нас своих селитряниц нет, знаю что есть у тверских, — в голосе Гаврилы прозвучала плохо скрываемая досада очень понятная мне.

Сырья для её производства на Руси предостаточно, технология её получения достаточно простая и совершенно непонятно почему наше княжество ввозит её, отваливая новгородцем немалые деньги. Но ничего этим вопросом мы займемся сегодня же.

В самом дальнем углу сарая чернела гора «уголья древяного». Так сейчас называют древесный уголь. Это был не простой печной уголь, а специально прожженная, легкая, как пух, древесина. Она лежала грудами. На пальцах от неё остался черный налет и тянуло стойким угольным запахом. На взгляд качество было вполне приемлемым для производства пороха.

— Какое дерево пережигается? — от того, какое дерево используется для получения древесного угля, зависит качество пороха, а из дубового пороха он получается вообще никакой.

Мой вопрос Гаврилу немного удивил, и он немного помедлил с ответом.

— Да из всего, государь, кроме дуба, да сосны с ёлкою.

Это было совершенно неправильно. Самый лучший уголь получается из крушины и серой ольхи, затем идут ива и липа с осиной. На последнем месте по годности стоит береза. Хвойные и дуб не годятся совершенно. Лекцию об этом я сейчас читать не буду, а продемонстрирую это на деле, устроив в Воробьево опытное производство.

В сарае я внимательно смотрел на своих кандидатов в будущие «академики». Интерес проявили все трое, но больше всего Сергей сын Иванов из Воробьева. Он мне показалось даже начал дышать через раз. И я сразу же решил, что именно он у меня станет пороховых дел мастером номер один и возможно что и химиком.

Гаврила ожидал моей оценки «сырьевого» сарая, но и еще раз окинув всё взором, молча вышел на улицу и быстро направился к зданию самой мельницы, где и происходило настоящее действо превращения угля, серы и селитры в нечто, что взрывалось.

Внутри мельница выглядела не столь убого и не производила впечатления доживающей последние дни.

Сама мельница стоит возле самого берега реки. Это низкая изба, без окон, с одной лишь дверью, обитой войлоком. Снаружи к ней примыкал обводной канал — глубокий, выложенный камнем, чтобы вода не размывала берега. А над ним, на массивном дубовом валу, висело водяное колесо.

Оно было в рост человека, с лопастями, почерневшими от времени и влаги. Вода, пущенная по каналу, с глухим шумом била в лопасти, и колесо начинало поворачиваться, медленно и неумолимо. От